Мечта о пирамидах. – Гаремы Гизы. – Караваны верблюдов. – Нил как плодотворящий бог Египта. – «Египетская работа». – Первое впечатление от великих пирамид. – Бедуинская деревушка. – У подножия Хеопсовой пирамиды.

Еще мы далеко не ознакомились с Каиром, а уже нас неудержимо влекло к пирамидам.

Египет – это прежде всего пирамиды. Нил нельзя изобразить на картине, не осенив его пирамидами. Как ни интересен Каир сам по себе, но в Каир путешественники заглядывали бы очень редко, если бы не пирамиды.

Неудивительно, что пирамидами были полны и мы, собираясь в свое египетское путешествие, вступая на почву Египта, наслаждаясь оригинальной восточной физиономией города халифов. Мы ложились спать и вставали с мечтою о пирамидах. В них был для нас венец всей нашей поездки в Египет. Да и они сами – надо сказать правду – не дают покоя нервам впечатлительного туриста.

Куда здесь ни поедешь, с какой маленькой высоты ни посмотришь на окрестности, – пирамиды тут как тут. Их ничем не загородишь и не спрячешь, и от них тоже не спрячешься. Из Булака, из цитадели, от дворцов хедива – отовсюду видишь их. И кажутся они так близко, рукой подать, тут же сейчас на берегу Нила. В ясный розовый вечер, кажется, перечтешь на них все камушки. А до них нужно ехать несколько часов. Такова громадность этих рукотворных гор. Они глядят из своей дали через самые высокие здания города, как настоящие Богом созданные горы.

Глядят и зовут вас к себе так неотразимо, так повелительно, что вы, еще ничего не видавши, уже готовы броситься к ним.

Вид на пирамиды с Нила

Крепились и мы, подчиняли свое время педантичному расписанию гида, добросовестно проделывая в предписанной им последовательности осмотры каирских достопримечательностей, но, наконец, не выдержали и вырвались на волю, а на воле нас прямо как магнитом потянуло, разумеется, к пирамидам.

Радостное утро сияло в мире Божьем, когда в пятом часу мы выехали, снабженные всякою провизией, из каирских предместий. Такое же радостное утро сияло и в нашей душе, беззаботно отдавшейся сладким впечатлениям предстоявшей поездки. Теперь до великих пирамид уже не ездят, как прежде, верхами, с вооруженным конвоем, переправляясь на утлом пароме через волны исторической реки. Щегольская покойная коляска, запряженная парою вороных рысаков, годная хотя бы для катанья в Булонском лесу, мягко катит вас по превосходному шоссе, осененному тенистыми деревьями чуть не до самого подножия Хеопсовой пирамиды. Драгоман ваш сидит на козлах, вместо ливрейного лакея, и сообщает на ужаснейшем наречии, которое он по глубокому заблуждению своему считает за французский язык, свои бестолковые комментарии на окружающие нас чудные и оригинальные картины.

Вот мы проехали мимо тенистых садов загородного дворца хедива в Гизе. За его высокими оградами, в его роскошных павильонах пребывает зиму и лето бесчисленный гарем прогнанного англичанами старого хедива – Измаила-паши.

Великолепная широкая аллея громадных акаций, сплетшихся наверху своими густыми кронами в один непроницаемый зеленый свод, ведет из города через Гизу, к большому Нильскому мосту. Мост этот достоин великой африканской реки и великих исторических реликвий, к которым ведет он. Это сооружение грандиозное и смелое, которому не стыдно стоять в виду пирамид, не стыдно сравнений с колоссальными римскими сооружениями, некогда украшавшими старый Нил. В нем тоже колоссальность своего рода: необыкновенная ширина, длина, высота его, его благородные и легкие формы делают его столько же красивым, сколько поразительным. Он весь из железа и раздвигается посередине для пропуска кораблей. Четыре громадных льва, самые подходящие символы Африки, и самые уместные стражи этого рубежа пустыни, украшают его въезды.

Дорога через Гизу, до моста и за мостом, и еще далеко вдоль по тенистому шоссе-аллее – один сплошной базар. Движение, крики, суета, пестрота, как в центре Каира. Удивительно шумно живут эти дети безмолвной пустыни! Толпы двигаются из деревень на базар, толпы возвращаются с базара в деревни, хотя всего только 5 часов утра. Длинные плечистые хаджи в белых чалмах и широких халатах, сухие и костистые, словно проплывают мимо на своих маленьких осликах, семенящих спорою мелкою рысцой, подавляя их крошечные жеребячьи фигурки своими громоздкими корпуленциями, потешно спустив до самой земли туфли своих босых, сухопарых ног.

Кто едет из деревни, те еще все плотно укутаны в двойные халаты, в которых пришлось им переносить среди сурового простора полей сырой ночной ветер. Кто едет из города, камни которого уже накаляются даже первыми косыми лучами солнца, – все нараспашку, полуголые, с доверчивою бесцеремонностью открывая свои темно-бронзовые торсы, поросшие жесткими кустами седых волос.

На осликах и целые возы всяких деревенских припасов: лепешки кизяка в больших рептухах, сено и саман в маленьких плетушках, на два гроша ценою.

Дорога к пирамидам

Босоногие мальчишки-погонщики, махая палками и отчаянно крича, бегут следом за осликами. Пешеходов тоже пропасть, особенно баб.

У некоторых из прохожих на голове длинный мешок вроде башлыка, вещь особенно удобная для базара, в которую уместишь какую хочешь покупку.

У женщин на головах все высокие кувшины, кувшинчики, кружки.

Вот и негритянка, черная как чернила, тощая как кость, и на плечах у нее, оседлав ее мускулистыми ножонками, головастая черная обезьяна – совершенно голый негритенок…

Такая пестрота, такая разнохарактерность!

Целыми вереницами двигаются нам навстречу, как обозы русских больших дорог, бедуины верхами на своих верблюдах. «Корабли пустыни» шагают важно и мерно друг за другом, вытянув шеи, будто стая журавлей, перебирающихся через болото, а на огромных седлах с подушками, закрывающими всю спину их, также важно и торжественно восседают, в характерных и живописных позах, смуглые сыны Измаила, спустив ноги вперед на шею верблюда, будто с каких-нибудь покойных диванов…

Все они в своих белых и черных плащах, накинутых на плечи с обычною грацией кочевого всадника, все в белых чалмах, навернутых вокруг красной фески, с длинными палками в руках, сами дымно-черные, темно-коричневые, с ярко-сверкающими белыми зубами, с строгим и умным взглядом библейских патриархов.

На том берегу Нила целые рощи пальм окаймляют реку. Их отражения живописно опрокидываются в широкую водную скатерть Нила, быстро, но спокойно катящуюся у подножия. Сквозь стройные колоннады их чешуйчатых стволов заманчиво глядят с другого берега мраморные террасы Каср-эль-Нила и белые корпуса английских казарм.

Косые паруса плывущих корабликов вырезаются как крылья белых чаек на синем фоне реки. Целым лесом мачт отдыхающие лодки прилипли к берегу, в тени этого леса пальм.

Но вот мы миновали и пальмы, и реку. Бесконечно длинною белою стрелою прорезает узкая нить шоссе беспредельно широкую равнину желтых полей. Шоссе тут везде обсажено большими старыми акациями и содержится в образцовом порядке. Несмотря на значительную высоту его насыпей, обеспечивающих сообщение во время самых больших разливов Нила, ряды осеняющих его деревьев-великанов ежедневно поливаются с помощью проведенных под ними канавок.

Вокруг нас стелется теперь направо и налево та знаменитая своим плодородием низина Египта, которой изумлялась еще седая древность, куда, по младенческим преданиям евреев, ездили искать хлебного обилия еще первые библейские патриархи, и которая до сих пор ежегодно дает неумелому и ленивому феллаху три богатые жатвы.

Библия сравнивала Египет с «садом Господним» и ставила его мерилом земного плодородия.

«Вся страна до Сигора орошалась водою, как сад Господень, как земля Египетская», – говорит книга Бытия про прежнюю долину Иорданскую.

Пять тысячелетий, протекших от начала египетской истории, не истощили его туков земных. Кормилец и поилец Египта Нил, которого древний египтянин искренно считал одним из могущественных богов своих, до сих пор является перед ним в этой роли бесконечно щедрого и заботливого бога. Недаром старые статуи египтян и греков изображали его колоссальным покоящимся старцем, у ног которого толпятся крошечные младенцы – народы, обитающие на его берегах и питающиеся его дарами.

Этот бог-река, рожденный в неведомых глубинах недоступного Африканского материка, прорезает его могучим прямым столбом своих мутных вод, принося обилие и жизнь в камни, пески и зной дряхлой Африки…

Египет, эта тесная низина у берегов моря, сжатая с двух сторон возвышенностями, Ливийскою со стороны пустыни и Аравийскою со стороны залива, ежегодно наливается, как глубокая ванна, летними водами Нила и задерживает в себе все его тучные осадки, все сокровища плодородия, добытые им на пространстве нескольких тысяч верст своего течения.

Оттого-то почва египетская – вечная новь. Ежегодно вырастает на ней, будто слой жира на теле откормленного животного, новый пласт тука, которого не успевают истощать даже три жатвы в один год. Прибавьте к этому тропический жар солнца, дыхание двух морей, с двух сторон обнимающих Египет, дыхание могучей реки, насквозь протекающей его, и вы поймете, что перед вами страна-теплица, вечно упитанная, вечно насыщенная влагою, идеальная житница человека среди целого шара земного.

Но это не только идеальная житница человека, это еще и самая изумительная школа для него.

Недаром Египет был колыбелью наук и религий для народов самой глубокой древности.

Здесь действительно должно было зародиться раньше, чем где-нибудь, философское мышление, наблюдение природы, поклонение созидающей Верховной силе.

Здесь все чудесно, все глубочайшие загадки – куда ни посмотришь.

Целые тысячи лет сряду, с точностью солнечного восхода, каждый июнь месяц начинается непостижимое таинство нильского оплодотворения. С наступлением летних жаров Нил, словно молодой любовник, разгорается могучею страстью и несет свои жаркие соки любви на ложе своей невесты, страны Египетской, все шире с каждым днем заключает он в свои объятия эту томительно поджидающую его деву, все выше растет и воздымается над нею его оплодотворяющая мощь.

Но проходит эпоха жаров, приближается осеннее равноденствие со своею осеннею прохладою, и начинают спадать утомленные силы бурного бога речного, начинают отодвигаться назад, и к началу нашей зимы покидают совсем влажное ложе своей возлюбленной, которая отдыхает тогда недвижимая, успокоенная, чреватая всяким земным обилием… Декабрь и январь, наши месяцы жестоких стуж и морозов, этот Frimaire[35] европейца, «студень» древних славян – в Египте время цветов и райского тепла.

Вся мысль, все искусство древнего египтянина направлены были на своего оплодотворяющего бога. Ради него он изучал свод небесный, стараясь постичь законы движения луны, звезд и солнца, ради него он создал геометрию, науку измерения, ради него он стал великим гидротехником и великим строителем.

Вид с полей на пирамиды

Расстилающаяся перед нами желтая равнина ячменей и пшениц уже кишит как муравьями работающим людом. Везде шевелятся и ползают длинные синие халаты. Белые попадаются много реже. Женщины обыкновенно на одном участке, мужчины – на другом. Все сидят на земле и работают голыми руками без всяких орудий. Серпы встречаются редко. Почва так жирна и мягка, что жатва без труда собирается прямо руками. Однако работа эта кропотлива донельзя. Оттого, должно быть, на каждом клочке поля такая масса рабочих. Хозяева и приказчики в белых чалмах ходят и покрикивают на толпу. Хотя работа эта и «египетская», но наша русская мужицкая работа и в сравнение не может идти. Пять человек этих сонливых лентяев не поспеют за одним нашим добрым косцом.

Снопы вяжутся очень слабо и неопрятно и сваливаются в такие же неопрятные низкие кучки, которые спасаются только тем, что в Египте почти вовсе не бывает дождей.

Ослы, буйволы, верблюды надвигаются на поля вслед за женщинами, и не успеют эти сложить в копенки вырванный ими колос, как уже весь этот четвероногий народ является на загон – за принадлежащей ему добычей. Так как паровых полей на этом громадном огороде, разумеется, не бывает, а луга редки и далеки, то нетерпение животного и снисхождение человека в этом случае более чем понятны. Впрочем, животные и сами по себе необходимы под рукой. В этом египетском пекле сжатый хлеб не нуждается, конечно, в просушке, в лежке на полях, пока хорошенько провянет солома и окостенеет зерно. Нет, здесь снопы прямо грузят на верблюдов, ослов, быков. Уходящие с поля женщины и девушки, которых египтянин причисляет также к вьючным животным, непременно уносят на головах хотя по одному снопу. На верблюдов же арабы ухитряются увязать целый хороший воз.

Окрестности Каира – это истинный рай земледельца. Тут все родится превосходно, в баснословном обилии. Огороды с дынями, с кунжутом, плантации поспевающей кукурузы уже в аршин высотою, густые, как шуба, посевы трав перемежаются с полями пшеницы и ячменя. Колодцы на каждом шагу. На ином крошечном участке, десятины в две мерою, торчат штук до 25 таких длинноносых журавлей, то и дело клюющих воду в отверстой пасти земной. Поливка везде, без нее тут немыслимо. Около иных озерков и канавок медленно вертятся колеса с бесконечными ремнями, усаженными кубанчиками. Они тоже безостановочно черпают и льют воду своими глиняными горсточками.

Везде в полях множество народу, табуны скота, обозы хлеба, движение, жизнь – везде до самых границ пустыни превосходные дороги, высокие, широкие, несокрушимые насыпи гатей, образующих целую сеть всегда обеспеченных сообщений между деревнями, аллеи акаций и сикоморов, многочисленные рощи пальм.

Жилища египтян словно боятся посягнуть на самый маленький клочок этих упитанных низменных туков, из которых они черпают свое богатство; везде деревни забираются куда-нибудь на каменистый гребень, к рубежам пустыни или на какой-нибудь сравнительно бесплодный холм, где их не достают нильские потопы.

* * *

А рубежи пустыни уж близятся и начинают мало-помалу придавать окружающей нас картине земного довольства совсем иной, строгий и задумчивый характер…

Пирамиды стоят перед нами все время, как только мы стали выезжать из Каира. Они стоят не только перед нашими глазами выше всего, на что мы здесь смотрим, но и над нашею думою, над нашей фантазией… Они дают тут имя и смысл всему, что кругом. Все остальное только живая рамка их одинокого пустынного величия. Теперь, на утреннем голубом небе, вырезываясь сквозь бесконечную перспективу аллеи, по которой мы едем, и освещенные розовыми лучами солнца, они кажутся далекими вершинами каких-то сказочных огненных гор… Они действительно будто ушли теперь куда-то далеко от нас, утонув в огненных волнах розового утра. К вечеру зато они разом вдруг надвинутся на вас суровыми темными силуэтами, близкие, будто стоят сейчас тут же, за берегом Нила… Это впечатление гор остается и вблизи, когда вы очутитесь у самого подножия пирамид. В них нет ничего, что бы напоминало вам о здании, об обычном творении рук человеческих.

Все ближе подвигаемся мы к ним, все ближе и выше надвигаются и они над нами. Уже ни о чем больше не можешь думать, кроме них, ни на что больше не можешь смотреть. Глаза прикованы теперь к ним, мысль силится постигнуть их загадочные очертания, их непостижимо-величественное впечатление, изумляющее и подавляющее человека вот уже какое тысячелетие.

Черные глиняные башни разной высоты, плоские и сверху и с боков; эти кубы земли почти без окон и дверей, с узкими бойницами, не то деревня, не то крепость, мрачно хмурятся на обрывистом холме. Это начинаются жилища бедуинов, сынов пустыни. Несколько таких черных унылых деревушек без клочка зелени, без веточки дерева, скорее похожих на кучи сбитых вместе кротовых нор, чем на обиталища людей, раскинуты среди безотрадных камней и песков Ливийской возвышенности. Ближайшая к пирамидам, последняя, которую проезжаем мы, уже наполовину занесена песками. Часть земляных нор совсем покинута, и только их плетневые трубы чернеют, будто колодцы из-под желтых песков… Но в остальных мазанках еще живут люди и животные, отбиваясь до последней крайности от вечно разинутой над ними, ненасытной пасти пустыни, поглощающей один за другим эти жалкие поселки кочевника… И эти терпеливо ждут теперь своей очереди, зная что она неминуема, каждый день созерцая в философском спокойствии все разрастающиеся захваты песков. Эта потопающая в песках деревушка – самое подходящее преддверие к могилам тысячелетий, к стране смерти, что без конца и пределов облегает их кругом.

Деревушка эта получила от хедивов египетских монополию охраны пирамид. Она отвечает головою за безопасность путешественников, и два шейха ее избирают из ее жителей до полусотни надежных и знающих проводников, помимо которых ни один араб не смеет показывать пирамиды иностранцу. Деревушка сыта и богата пирамидами. Ежедневно, как солнце, являются сюда туристы; иногда их в один день перебывают толпы. Сотни франков попадают в голодные и хищные руки этих бедуинов-охранителей. Они поджидают свою добычу, как пауки мух, под этими питающими их бесплодными камнями, в тени этих тысячелетних могил, дающих им жизнь.

Вон они сидят и лежат, и копошатся в морщинах и трещинах великой пирамиды, у ее неохватного подножия, забившись в нее, как насекомые – в кору родного дерева… В своих белых и черных плащах они действительно кажутся крошечными белыми и черными клопами, потерявшимися среди необозримой каменной чешуи приютившего их исполинского пня.

Гиза. Туареги и верблюды на фоне пирами

Мы подъехали к ним, миновав домик-барак, построенный около пирамид Измаилом-пашой для отдыха бывшей императрицы Евгении, когда-то, в дни Наполеоновской славы, гостившей у него в Египте.

Целая туча этих белых и черных насекомых высыпала из незримых щелей и обсыпала нас кругом. Только один старик-хаджи, с бородой, желтой от древности, враждебно вперил в нас свой угрюмый взгляд и продолжал молча прясть свою кудель.

Подошел через минуту и шейх, важным и самоуверенным шагом властителя пустыни; на феске его, служащей у арабов центром белой чалмы, красовалась какая-то особенно густая и тяжелая голубая кисть, которой не видно было на других бедуинах.

В несколько минут был заключен несложный договор о цене и о числе проводников, и мы вышли из коляски, чтобы оглядеться немного перед предстоявшим нам оригинальным восхождением.

Еще за несколько минут перед этим, приближаясь к Хеопсовой пирамиде, я уже пришел в смущение и глядел на нее с большою нерешительностью. Лезть или не лезть?

Когда мы вышли из коляски и очутились жалкими крохотными козявками у исполинской пяты первой пирамиды, под ее грозною тенью, решимость взобраться на нее пропала окончательно. В глубине души своей я считал это глупым ребяческим риском, о котором и думать по-настоящему не следовало, и молча ждал, что вся наша необдуманная затея расстроится как-нибудь сама собою. А между тем, как это так часто случается в жизни, даже в делах, гораздо более важных, – автоматическое течение мелочных событий продолжалось независимо от меня, драгоман наш с такою уверенностью толковал проводникам о том, что и как нужно сперва сделать, проводники-бедуины так мало допускали возможность моего малодушного отступления вспять и так серьезно хлопотали вокруг нас, что мой оробевший дух незаметно впадал в малодушие другого рода, в малодушие мелочного самолюбия, и не находил в себе силы открыто отказаться от того, чего все вокруг меня ждали, как чего-то, несомненно имеющего произойти сейчас.

И я против воли молча поддавался этой охватывавшей меня кругом волне чужого настроения, чужих решений, незаметно отрывавших меня все далее и далее от моих собственных. Действительно ведь, мы приехали сюда нарочно для этого, уговорились с шейхом, заплатили деньги… А взглянешь наверх – дух замирает.

Теперь над нашими головами уже не тот гладко отшлифованный, геометрически правильный кристалл, что сиял нам издали в розовых лучах утра. Теперь нас подавляет собою какая-то чудовищно тяжкая, чудовищно громадная масса угловатых камней, взгроможденных друг на друга на страшную высоту, будто в какой-нибудь титанической каменоломне.

Пирамиды фараонов, впрочем, и действительно послужили неистощимыми каменоломнями своего рода не для одного народа, не для одного века. Полированные гранитные плиты, которыми пирамиды одеты были в древности как сплошною бронею, давным-давно ободраны и расхищены арабскими халифами, строившими из них свой Фостат, свой Новый Каир, свои загородные дворцы и мечети… Но еще и римляне добывали в тех же пирамидах всегда готовый драгоценный строительный материал.

Пальмы, туареги и верблюды на фоне пирамид

Некоторые меньшие пирамиды через это сровнены с землею, другие разрушены настолько, что потеряли даже имя свое. Только три пирамиды – Хеопса, Хефрена и Микерина – устояли до наших дней, составляя собою славную группу так называемых Великих пирамид, или пирамид Гизы, привлекающую теперь путешественников.

Пирамида Хеопса стоит первою и называется поэтому первою пирамидою. Она первая, впрочем, и по высоте, и по громадности, и по величию. На нее-то обыкновенно совершают свое восхождение туристы, в ее темную утробу спускаются они, и над ней более всего производили свои исследования ученые-египтологи. Это пирамида по преимуществу; узнав ее, вы знаете пирамиды вообще.

Все остальные только внесут в наше представление некоторые второстепенные частные подробности.

Великое сооружение древних фараонов носит на себе слишком заметные следы своего многовекового пленения. Оно смотрит теперь, когда в упор приблизишься к нему, чем-то дряхлым и опозоренным, словно закованный в цепи великан-богатырь, с которого содрали кожу и обнажили наглым взорам толпы несокрушимые кости и могучие узловатые мышцы его. Зубы тысячелетий источили этот исполинский гранитный скелет, выгрызли глубоко его ребра, по углам широких граней. Лишенная своей гладкой гранитной брони, пирамида обратилась теперь в неохватную громаду грубых циклопических ступеней, подымающихся одни над другими бесчисленными ярусами круто, как стена, ступеней, по которым титаны греческой мифологии могли бы лезть на приступ Олимпа, которых камни двухаршинной высоты наворочены, словно груды обвала, без всякого связующего их цемента, кое-где уже совсем сорвавшиеся, кое-где растрескавшиеся и рассыпавшиеся. Не верится, чтобы эти беспорядочные трудноодолимые пороги могли казаться издали теми тонкими и строго правильными параллельными линиями, которыми пирамида кажется разграфленною, будто линейкой чертежника, когда еще приближаешься к ней по каирской дороге.