Базары Каира. – Мечеть Аиру. – Римская крепость. – Коптский квартал. – Аль-Муалляка. – Ниломер и остров Рода.
Каир хедива Измаила, Каир англичан и французов, с его европейским комфортом, его колясками, газовым освещением, ресторанами, театрами, как ни хорош он сам по себе, как ни удобен для балованных вкусов нашего брата, цивилизованного путешественника, все-таки далеко не настоящий Каир, не тот прославленный «Миср-эль-Кахир» халифов и мамелюков, который манит к себе образованную Европу, ее ученых, ее художников, ее туристов глубокою типичностью своих восточных построек и своего восточного быта.
Нет, чтобы видеть, слышать, осязать и обонять истинный Египетский Восток, ту оригинальную старую жизнь мусульманства, о которой Шахерезада слагала свои роскошные сказки, волновавшие наше детство яркими волшебными грезами, отправляйтесь, читатель, вместе с нами в тесные и шумные базары Каира, в его арабские кофейни, в его древние мечети и кладбища.
Каир так велик, что и думать нечего обойти его пешком. Да и жара такая, даже в 6 часов утра, что и в коляске, спокойно сидя на одном месте, обливаешься потом. Кроме того, с высоты экипажа гораздо удобнее окидывать одним широким взглядом эту интересную пеструю толпу и эти характерные перспективы городских улиц.
Неизбежный драгоман тут же у вас под рукою, на козлах, всюду направляющий, все объясняющий, добивающийся всего, что вам нужно, в то время как вы с детскою беззаботностью наслаждаетесь безостановочно сменяющимися перед вами картинами.
Коляска наша проплывает через целое неоглядное море плоскокрыших восточных домов с тенистыми террасами и галерейками, со сквозными мошребиа из резного темного дерева, с висящими решетчатыми фонариками, с выступающими далеко в узкую улицу верхними этажами на косых упорках, с агавами, пальмами и кактусами в тесных двориках… Нигде не видно ни одного стеклышка, ни одной раскрытой дверочки. Везде мелкая сеть решеток с затейливым узором, продувающих насквозь полутемные комнаты, в окнах, в стенах, в балконах, везде все прикрыто навесами, пологами, выступами дома, зеленою сенью дерева. Спрятаться от солнца, подышать прохлажденным воздухом, хотя бы в щели сквозных ставен, – вот господствующая над всем задача в постройках восточного жителя.
Базарная улица в Каире
Немудрено, что улица его узка, как желоб для кеглей, глубока, как колодезь. В ней зато тень с каждой стороны и в каждый час дня… Верхние ярусы домов, выступающие над нижними, до того сближаются друг с другом своими решетчатыми шкафчиками и фонариками, висящими в воздухе, что в иных местах можно протянуть руку из дома в дом. А под этими выступами такие прохладные, всегда полутемные, всегда несколько сырые, но, конечно, и всегда вонючие, низенькие коридоры улиц – истинное блаженство после ярко припекаемых солнцем широких модных улиц нового города.
Из главных артерий старого Каира, без конца вьющихся с холма на холм, вы то и дело видите впадающие в них устья боковых переулков, точно ножом прорезанные между высоких домов. Иные из этих глубоких и узких трещин протискиваются у подножия сплошных каменных стен куда-нибудь круто под гору, и тогда целый переулок обращается в длинную тесную лестницу гигантской колокольни, с настоящими ступенями, по которым здешние ослы спускаются и поднимаются с своими всадниками и с своими тяжелыми вьюками так же спокойно, как и люди.
Но вам с непривычки было бы страшно въехать туда, в эти подозрительные расщелины под пятою каменных громад, которые, кажется, вот-вот сейчас опять сдвинутся над вами.
Веревки, ковры, полосатые одеяла перекинуты через эти узкие улички, чтобы еще более обезопасить их от лучей солнца.
Все старые базары Каира в таких уличках и прикрыты такими импровизированными пологами. Но сегодня над ними особенная роскошь всяких завес и прикрытий. Куда ни поднимешь голову, отовсюду спускаются цветные шали, яркие ковры, колышутся развешанные по веревкам сотни красных и желтых платков с магометанским полумесяцем и звездочкой между рогов. Между этим разноцветным тряпьем, веющим над вашею головою как бесчисленные опахала, покачиваются на тех же веревках огромные жестяные люстры с стеклянными лампочками и бесчисленные фонарики всех форм и колеров.
Вся эта бесхитростная иллюминация, от которой, впрочем, частенько загорается другая, гораздо более грандиозная иллюминация пожара, истребляющего целые кварталы, будет зажжена вечером в честь завтрашнего праздника местной мечети, к бесконечному восхищению базарной толпы. Мечеть-именинница сама уж заранее разубрана фонарями и тканями, как невеста к венцу – своими пестрыми монистами и подвесками.
Лавочки здешних базаров – чистые клетки; один толстый бородач в своей широкой мантии сядет в ней – и никому нет больше места. И товару в такой клетке не больше, чем в одном ящике порядочного магазина. Но зато какой это товар для изумленного глаза европейца! В этом смысле базары Каира такой же любопытный и разнообразный музей всяких произведений Востока, как базарная толпа – этнографический музей восточных народностей.
Тут и огромные медные сосуды древних форм с луною на крышках, и гигантские кувшины чуть не тех же рисунков, какие были еще в дни Моисея, тут всякие серебряные филиграни Туниса и Алжира, женские уборы из разных легких и душистых древесин с золотыми подвесками, тут редкое оружие всех племен Африки, тут шелка и парчи, сотканные руками туземок, ковры и шали изумительных узоров, изумительного колера, изумительного мастерства.
Но тут же и лавчонки, заваленные свежими огурцами, спелым маком, кабачками, гигантскими тыквами, всем тем добром, которые мы, жалкие европейцы, увидим на своих базарах вместо апреля только в августе. Тут же бесчисленное множество всяких съестных и распивочных каморок… В лавочках, где продаются сласти, выставлены целые полки огромных сахарных фигур – мечетей, всадников, животных.
Мясники завесили кусками окровавленного мяса последние узкие проходы переулков. На ваших глазах здесь варят, жарят, месят, пьют и едят, на ваших глазах стригут и бреют, лудят посуду, выковывают оружие, шьют сафьянные туфли.
Ослы, верблюды, лошади, экипажи, деревенские тачки на двух огромных колесах, на которых белеет по 5 и по 6 женских фигур, тюки подвозимых и увозимых товаров, негры, копты, арабы, англичане – все тут смешано в одну хаотическую путаницу, в одну непролазную толкотню людей и животных, в один несмолкающий кошачий концерт крика, стука и шума… Толкотня эта и это галденье не от одних идущих и едущих. Нет, арабы еще целыми толпами усаживаются в самой тесноте базаров на лавках, скамейках, стульях, куря свои ярко расписанные и затейливо выточенные кальяны, перекрикиваясь и пересмеиваясь друг с другом, без умолку рассказывая и споря, предаваясь по целым долгим часам сладостному для восточного сердца полнейшему безделью.
Лучшие базары Каира непременно в соседстве с какою-нибудь древнею знаменитою мечетью, непременно под защитою ее святыни.
Мы достали письменный приказ хедива, открывавший нам доступ в самые недоступнейшие из этих святилищ ислама.
Первая мечеть, которую пришлось нам посетить, была мечеть Амра, самая маститая по возрасту из мечетей Каира, самая замечательная как реликвия истории… Ее основал еще в VII веке, в годы героической юности ислама, полной вдохновения и подвигов, знаменитый истребитель Александрийской библиотеки Амр ибн аль-Аас, полководец Омара. Он взял после семимесячной осады стоявшую здесь римскую крепость «Нового Вавилона», и кожаная палатка его была раскинута на том самом месте, на котором впоследствии построена была эта первая в Египте магометанская мечеть. Через несколько лет вокруг этой мечети, на месте Нового Вавилона, разросся целый обширный город, ставший столицею арабских халифов Египта. Он был назван «Фостатоле», т. е. «кожаным шатром», в память шатра победителя… Амр спешил на осаду Александрии, и ему необходимо было снять этот шатер, но в нем свила гнездо голубка, и безжалостному разрушителю городов стало вдруг жалко разорять гнездо птицы; он оставил шатер на месте, чтобы дать голубке время вывести своих птенцов. Теперь развалины Фостата называются Старым Каиром. Его сменил в X веке Каир новый, Маср-эль-Кагера, основанный новыми магометанскими завоевателями Египта – Фатимидами.
Первая мечеть в Африке – Амра ибн аль-Аса
Мечеть Амра, окруженная разрушенною древнею столицею халифов, теперь тоже полуразрушена и предана позорному запустению. Мы вошли сначала в обширный двор, обнесенный высокою каменною стеною… В узком темном проходе ворот толпились старухи и дети, просившие милостыни. Они долго преследовали нас своими пронзительными воплями: «Бакшиш, бакшиш!..» Прозаическая фабрикация грошовых глиняных кувшинчиков для воды устроилась кстати в притворе запущенного исторического святилища. Камни его двора поросли травою, и фонтан, когда-то бивший посередине его, давно высох. Ряды колонн, окаймлявшие двор, рассыпались и растасканы. От живописного минарета уцелели жалкие развалины. Мечеть Амра – родоначальница и прототип всех древних мечетей Египта. Она не выработала для себя того роскошного и тщеславного стиля, которым поражают знаменитые каирские мечети более позднего времени. Нет, это еще настоящий шатер кочевника араба, прикрытый одним голубым сводом неба, доступный вольному воздуху пустыни: это просто – двор молитвы, обнесенный кругом колоннадами, без куполов, без башен; одна из этих колоннад – целая громадная зала, защищенная сверху от солнца, но совсем открытая сбоку. Она поражает величием даже теперь, в своей опозоренной и ограбленной наготе: шесть рядов высоких, стройных колон из древних мраморов, похищенных в развалинах некогда славных городов, по двадцати одной в каждом ряду, поднимаются целым каменным лесом среди этой пустынной площади.
Внутренний вид мечети Амра в Каире. Основанная в 641 г., она расширялась и перестраивалась в основном в IX—XIV вв.
Ни обычных лампад и люстр, ни ковров, ни даже циновок нет теперь в мечети. Все это приносится только раз в год, когда в день памяти Амра приезжает сюда хедив с каирскою знатью, и здесь служится служба славному бойцу ислама.
Деревянная дощатая гробница этого героя одиноко стоит под простым деревянным киоском, грубо намазанным зеленою краской, среди этого покинутого каменного леса.
У мираба еще другая святыня ислама – колонна серого мрамора, чудесно пришедшая из Мекки; пророк Магомет надрубил ее своей священной саблей, а Сулейман вдавил в ее мрамор отпечаток своей десницы.
Есть что-то исторически характерное, что-то исполненное могучей силы в этой величественной простоте заброшенной мечети. Суровому кочевому воину ислама, бестрепетно разрушившему столько цивилизованных городов, приютов роскоши и богатства, этот суровый памятник из голых каменных громад, действительно, приличен гораздо более, чем великолепие мраморных мозаик и золотых арабесков.
Из разрушения, осененного луной Магомета, приходится пробираться через целое царство развалин еще более глубокой древности. В этих развалинах одна из колыбелей первого христианства. Теперешний Старый Каир, Фостат арабов, Новый Вавилон египтян, основанный какими-то вавилонскими выходцами чуть не во дни Сезастриса, приютил в века гонений смиренные братства Иисусовых последователей.
Здесь, в темных лабиринтах недоступных древних построек, в подземельях и закоулках бывшей римской крепости возникали мало-помалу тайные церкви и монастыри, образовавшие собою целую христианскую колонию и составившие потом главное ядро Александрийской патриархии. Средневековые паломники посещают Новый Вавилон как центр многочисленных христианских святынь, и все эти святыни естественным образом группируются тогда вокруг мест, ознаменованных пребыванием Святого Семейства в дни Египетского бегства.
На этих благочестивых легендах издревле укореняется в стенах Нового Вавилона и своеобразная ветвь греческой церкви – церковь коптская, одна из первобытнейших церквей христианства, ведущая свое начало прямо от апостола Фомы, но потом враждебно обособившаяся от других церквей и, под напором поглотившего ее кругом мусульманства, утерявшая чистоту христианского учения и строгость христианских обрядов.
Пользуясь борьбой европейских христиан с мусульманством, копты захватили опустевшие во время тяжких преследований греческие монастыри и церкви Нового Вавилона и в настоящее время очутились главными хозяевами его древнейших святынь.
Коляска наша пробиралась среди необозримых куч мусора и развалин, толкая нас без всякой жалости, и сухой знойный ветер, поднявшийся к полудню, заносил нас, как снежной метелью, белою известковою пылью… Летучий прах погребенных тысячелетий просто не давал нам дышать и отравлял все удовольствие этой любопытной исторической экскурсии.
Коптские поселения угнездились какими-то отдельными укрепленными редутами, среди общего разрушения, точно острова среди моря. Все это – слепленные вместе кучки старых монастырей, церквей и частных жилищ. Они прозываются здесь по именам своих монастырей Дейр-Серги, Дейр-аль-Муалляка, Дейр-Мариам и т. п. Есть и Дейр-Бабилун, сохранивший в своем имени старую память того Вавилона, который назывался «новым» в дни Спасителя и в котором держал свой гарнизон один из четырех римских легионов, занимавших Египет при первых цезарях.
Египетские дети
Собственно остатками римской крепости, что осаждал и взял Амр, признается группа высоких плоскокрыших домов без окон, ощетинившихся в неприступном каре и заключающих внутри себя самые древние христианские храмы. Это-то и есть Дейр-аль-Муалляка. Она глядит настоящей крепостью и запирается, как крепость. На темном каменном куполе одной из ее древних построек робко поднимается осеняющий ее чуть заметный крестик. Стены всех этих построек колоссальной толщины, несокрушимой крепости. Мы вышли из коляски и побрели через целый лабиринт грязных полуобвалившихся проходов, узеньких лесенок, темных закоулков. Там, где-то глубоко внутри, идя не то улицей, не то двором, не то бесконечными коридорами какого-то многоэтажного замка, обрели мы, наконец, вход в Абу-Сергие и потом еще в какую-то другую коптскую церковь.
Но только что мы готовились переступить заветный порог ее, как темнолицый копт огромного роста, в белой чалме и широкой мантии черного сукна, грубым движением осадил назад нашего озадаченного проводника.
Он так стал кричать на драгомана и метал такие гневные взоры на нас самих, что мы уже собирались убраться подобру-поздорову, потеряв всякую охоту к дальнейшему исследованию негостеприимных коптских обычаев. Но наш египтянин знал, с кем имел дело и чем можно было умилостивить неподкупного стража. Слово за слово, речь сердитого коптского попа стала стихать, и глаза его обратились к нам уже совсем с другим выражением. Драгоман дал ему понять, что сладостный египетскому сердцу «бакшиш» путешественников не минует ни в каком случае его благочестивой десницы, и дело было улажено. Гневный служитель алтаря обратился в услужливого чичероне и сам стал все нам отворять, показывать, объяснять.
Мы словно вошли в подземный храм каких-нибудь римских катакомб. Такой седой древностью веяло от этих низеньких темных дверочек с мудреными замками колоссального размера, с оригинальными задвижками забытых времен, от этих закопченных решетчатых перегородок из черного дерева тончайшей старинной резьбы, с инкрустацией перламутра и слоновой кости, от этих наивных фигур святых, изображенных неумелою благочестивою рукою древнего художника и на штукатурке сводов, и на маленьких иконах алтаря.
Все это было верхом искусства и изящества в свое время. Но полтора тысячелетия успели покрыть своею плесенью, пылью и копотью эти уцелевшие под мусором разрушенного языческого Вавилона тесные храмики первобытного христианства. Запустение и беспорядок царят кругом.
Сад церкви аль-Муалляка в Старом Каире. Фото начала XX в.
Магометанство, одолевшее христианство везде в Азии и Африке, тоже более 1000 лет как придавило своею победоносною пятою эти древние убежища христианской бедноты. Незаметно для самих себя, египетские христиане в устройстве своих церквей стали подражать мусульманской мечети. Те же сквозные перегородки отделяют тут женщин от любопытного глаза мужчины, того же рода люстры с подвешенными к ним яйцами страуса и резные высокие кафедры украшают внутренность храма; даже за престолом алтаря устроен из резного дерева балдахин над углублением – совершеннейший мираб мечети, если бы не висела в нем христианская икона. В довершение иллюзии еще и поп в чалме – чистейший магометанский имам.
Но хотя с первого взгляда древние коптские храмы и производят впечатление арабской мечети, однако при внимательном обзоре сейчас оказывается, что они сохраняют в себе все существенное устройство христианской церкви: алтарь отделен иконостасом с царскими и боковыми дверями, престол стоит посредине алтаря, на иконах те же святые, что и в других христианских храмах, Георгий Победоносец и Феодор Тирон, Петр и Павел, Креститель Иоанн.
Образа иконостаса всего в один ряд, без местных икон, писаны по золотому полю письмом глубочайшей древности. Староверы наши купили бы их на вес золота. Резьба с инкрустацией кипарисовых перегородок тоже удивительной работы и редкого узора. Громоздкие кресла для архиереев, кафедры и аналои той же замечательной резьбы и с такой же тонкой отделкой перламутром и слоновою костью.
С точки зрения археологической им цены нет. В высшей степени интересны и древние рукописные Евангелия коптов с иллюминованными миниатюрами.
Особенность их храмов в том, что они разделяются на несколько комнат решетчатыми перегородками с дверьми. В одних из этих комнат учат, в других крестят, хоронят.
Древнейшие христианские школы, по-видимому, постоянно были не только при церкви, но просто в церквах – обычай, который сохранился в еврейских синагогах, в мусульманских мечетях и в старых храмах коптов.
Может быть, отчасти вследствие этого житейского характера их, храмы эти отличаются нечистоплотностью, иногда возмущающею душу; несмотря на свои археологические сокровища, они смотрят ободранными и бедными, вследствие полного отсутствия даже в алтаре серебряных и золотых украшений; сплошная черная резьба под темными, пыльными сводами не производит особенно веселого впечатления.
Чернобородый красавец-поп с гневными глазами и громовым голосом случайно узнал от драгомана, что мы русские, и обрадовался этому открытию с порывистостью и искренностью настоящего восточного человека. Он даже знал несколько исковерканных русских слов и пытался объясниться с их помощью без содействия драгомана:
– Москов, грек, копт – три одна!.. – говорил он с ликующим взглядом, разом показывая нам и три пальца своей правой и один кулак левой рук. – Москов брат, грек брат, копт брат. Усе брат – а католик не брат!.. – сердито мотал он головой.
Внутри церкви аль-Муалляка в Старом Каире
Через драгомана высказал он нам много сочувственного и между прочим передал, что копты были глубоко тронуты милостью императора Александра II, пожаловавшего ихнему патриарху какую-то звезду.
«Емберор Искандер» не сходил у него с языка.
В Аль-Муалляка нужно идти еще более запутанным лабиринтом коридоров, лесенок, проулочков, двориков. Вы совсем теряетесь, где вы – в подвалах ли какого-нибудь древнего замка, в трещинах ли между скалами, или в каких-нибудь тесных закоулках старинного города. То над головой вашей висит арка с каким-нибудь рельефным изображением, драгоценным останком истории, то вы двигаетесь между сплошных глыб камня, среди мальчиков и ослов, то пробираетесь в таинственной темноте подземелий, мимо загадочных дверочек, источенных временем, грубо обитых истлевшим железом, со странными египетскими щеколдами и замками. Два ослика, кажется, не разъедутся в переулочке, по которому вы бредете и через который один древний дом без окон и без дверей упирает свои пустынные балкончики в такую же слепую стену противоположного дома. Старухи незнакомого и ужасного вида, мрачные, нелюдимые, все в желтых морщинах, раскрашенных зеленою краской, будто татуированные жены ирокезов, в черных траурных мантиях, стоят кое-где среди этих глухих переулков, у дверец своих домов, перешептываясь между собою, как макбетовские ведьмы. При нашем приближении они расползаются, словно перепуганные тараканы по своим темным и вонючим норам. А вон такие же мрачные фигуры зловещих черных птиц с таким же молчаливым вниманием торчат на плоских кровлях домов, как раз над нашей головой, – настоящие женщины Дагестана на утесах своих аулов. Тут действительно, как в дагестанском ауле, можно биться на каждом шагу и одному остановить целый отряд. Недаром этот монастырь-крепость унаследовал имя римской крепости.
По местным преданиям в стенах этой римской крепости пребывала некогда, в дни своего египетского бегства, Святая Дева. Христианская церковь осеняет теперь ее скромную пещеру. Это самая любопытная и самая древняя из всех коптских церквей Каира. Как и Абу-Сефи, она разделена на особые отделы решетчатыми перегородками с дверями и везде украшена черною кипарисовою резьбой с инкрустациями художественной работы; как и в других коптских церквах, резной иконостас ее писан по золоту фигурами самого младенческого рисунка, всякими карликами и головастыми уродами с названиями святых. Царские врата тоже черные, деревянные, со слоновою костью до самого верху, без солнца, без позолоты. В их колоннах драгоценный мрамор, похищенный в разрушенных знаменитых городах древности, а стены рядом с ними – безобразная известковая штукатурка, побеленная, будто в мужицкой избе.
В церкви этой три придела и много всяких закоулков. В одном из них темная узенькая лесенка спускает вас вниз, в подземные келии своего рода. Там ниша с мраморною доской, на которой выбит крест. Это – ложе Пресвятой Девы. В другом подобном же углублении – ложе Иосифа Обручника, а в третьем – мраморная колыбель Младенца Христа, которая служит теперь купелью для крещения коптских детей.
Пещеры этой маленькой лавры идут еще ярусом ниже, но там нет ничего интересного, и нам отсоветовали спускаться в эти душные опустевшие склепы.
Мы миновали множество черных проходов, ведущих неведомо куда, и выбрались, наконец, из этих настоящих катакомб первобытного христианства, на свежий воздух…
Последнею мы посетили церковь Св. Георгия наверху одной из бывших крепостных башен. В церкви этой был престольный праздник; толкотня, давка, шум были неизобразимы. Богато разряженные толпы дебелых горожанок и горожан, кажется, явились сюда, как на базар, – кричать, хохотать и болтать всякий вздор… Никто не слушал службы, все галдело, ходило, перекрикивалось друг с другом. Такого возмутительного неприличия невозможно увидеть ни в синагоге еврея, ни в мечети магометанина.
Правда, и завывание певчих было такое, что хоть уши затыкай и спасайся куда можешь. В притворе церкви бродячая шарманка для соблазна публики отжаривала какой-то вальс, и ее, конечно, слушали с большим вниманием, чем псалмы литургии, даже не подозревая всей непристойности ее пребывания здесь…
Зато вся церковь обвешана снаружи флагами и фонариками, а с высоты ее террас открывается такой чудный вид на развалины Вавилона, на Новый Каир и всю долину Египта, что невольно позабудешь о невежественной толпе, принимающей церковь за кафешантан, позорящей перед иноверцами имя христианина.
Монастырь Св. Георгия – одна из немногих исторических святынь Египта, оставшихся в руках греческой церкви. Когда-то могущественный патриарх Александрийский, игравший в первые века христианства такую выдающуюся роль в жизни христианской церкви, споривший с римскими первосвященниками и добившийся, подобно им, титула папы, этот «тринадцатый из апостолов» – «наследник евангелиста Марка» и «Судия Вселенной», имеющий один изо всех восточных патриархов двойной венец на золотой митре своей, один из них, имеющий право восседать при чтении Евангелия на престоле своем, теперь имеет в своем владении почти одни только эти пышные титулы свои… Вся православная паства Египта ограничивается теперь ничтожною горстью александрийских и каирских греков да несколькими нищенскими монастырями…
Из старого Каира удобнее всего посетить остров Роду с его знаменитым ниломером.
Островок этот, отделенный от берега рукавом реки, сплошной зеленый сад, в котором тонут хорошенькие беленькие дачи и который сам тонет в голубых водах Нила…
Церковь Св. Георгия в Старом Каире
После каменистых пустынь и известкового мусора Старого Каира – это чистый уголок рая. В древние времена он соединялся с левым берегом Нила плавучим мостом, через который шла прямая дорога из Нового Вавилона, теперешнего Старого Каира, в Мемфис, столицу царства… Арабы завоеватели еще застали и этот мост, и этот старый город.
Берега острова во многих местах укреплены высокими каменными стенами, между которыми попадаются и остатки башен. Это следы тех боевых укреплений, которыми остров был когда-то обнесен во времена мамелюков… Теперь эти стены служат очень удобными террасами для роскошных висячих садов Роды и оградами его многочисленных гаремов. В Каире нет другого уголка, более приспособленного к праздной неге и раззолоченному затворничеству гарема; поэтому богачи Каира особенно любят устраивать здесь летнее местопребывание для своих многочисленных жен, окружая их в одно и то же время и цветущим раем садов, и неприступными оградами стен, омываемых волнами реки…
Мы особенно любовались гаремным садом Хасан-паши, который живописно зеленеет над обрывом реки на самом углу острова, около старой башни, что караулит, будто суровый немой евнух, своих красавиц-одалисок, все эти купы стройных пальм и душистые чащи тропических дерев… При Шатобриане вместо дома Хасан-паши около ниломера высились развалины дома Мурад-бея, знаменитого вождя мамелюков…
Глядя на этот цветущий островок-оазис, весело отражающийся в водах Нила, среди охватившего все кругом сухого зноя и песчаной пыли, на эту прелестную зеленую тюрьму невидимых красавиц, веришь без всякого колебания легендам арабов, что именно здесь, и нигде больше, освежала в прохладных струях Нила свое горячее бронзовое тело и красавица Библии, дочь фараона, нашедшая корзину младенца Моисея…
Ниломер в самой тени Хасанова сада и, кажется, входит в пределы его владений.
Купол, когда-то бывший над ним, теперь уже не существует, и знаменитое сооружение представляет из себя просто четырехугольную залу, устроенную в глубине берега…
В нее спускаются по безопасной каменной лестнице… Четыре ниши под острыми арками темнеют в каждой стене, окруженные красивыми куфическими надписями из стихов Корана… Такая же надпись идет и по карнизу залы… В середине этой залы, очень интересной в архитектурном отношении, стоит каменный столп, хитро разбитый старыми геометрами на крупные и мелкие деленья, соответствующие подъему нильской воды…
Ниломер. Гравюра Т. Мильтона по рисунку Л. Майера
Воды Нила свободно проходят снизу внутрь залы, и высота их измеряется здесь во время наводнения по нескольку раз в день… Особые глашатаи ежедневно же провозглашают на базарах Каира высоту Нила. Каждый квартал имеет для этого своего бирюча… Это продолжается около трех месяцев, от конца июня до конца сентября, в течение всего периода наводнения, или «Вефа Эн-Ниль», по выражению арабов.
Обыкновенно Нил поднимается в Каире не выше трех сажен, т. е. 21 фута, но бывают года, когда он доходит едва не до четырех сажен.
Теперешний ниломер построен уже арабскими халифами в VIII веке. Арабы называют его просто «измерителем» – «Меккиас». Но вообще ниломеры существовали в Египте с доисторических времен, их описывали еще древние греческие историки, Диодор, Геродот и др. Первый ниломер был устроен в Мемфисе, при царе Мериде, но потом славились и другие ниломеры в Элефантине, Эйлефии и пр., а в александрийском храме Сераписа хранился до IV века какой-то искусно устроенный переносный ниломер…