Суета улиц Каира. – Жители пустыни. – Хамово племя. – Одежда мужчин и женщин в Египте. – Каирские ослики. – Европейский Каир. – Поездка к «дереву Богородицы». – Развалины древнего Гелиополиса.
Мы выбрали отель в самом центре города, на площади против городского сада. Здесь уже некуда увернуться от Каира ни на одну минуту; хочешь – смотри, слушай, обоняй, ощущай, смакуй его всячески. Если зажмуришь глаза, тысячеголосые звуки и стуки этого вечно шумного города наполняют всю голову. Изучишь его поневоле и гораздо скорее, чем кажется. Мы тут в плену у каирской толпы, у каирской сутолоки, у всех работ, забот и увеселений каирской уличной жизни. А у Каира, кажется, нет другой жизни, кроме уличной, кроме жизни базаров, кофеен, публичных садиков.
В 3 часа утра уже вас будит могучий, как рог неистового Роланда, потрясающий душу, как трубы левитов, сокрушившие стены Иерихонские, отчаянный рев проголодавшихся ослов, толпящихся на площади. Этих терпеливых и всем довольных тварей египтянин считает лишним баловать кормом, который и у него-то самого бывает не всякий день. А так как на вымощенной камнями площади не добудешь ни репейника, ни бурьяна, как в счастливом просторе полей, то понятно, что требованье «самана» на утреннюю порцию даже и со стороны этих ко всему привычных ушастых постников делается громче трубы архангела.
Поневоле тут не заспишься. Да, правду сказать, если здесь просыпать раннее утро, то не успеешь сделать ровно ничего. К 10 часам дня жар и пыль становятся уже очень неприятны, а к 12 не только люди, но и скот делаются совсем не способными к движению. Получить тогда солнечный удар не отбит ровно ничего. Вот и ухватываешься, волей-неволей, за спасительные ранние часы. К этому приспособилась и вся здешняя жизнь. Вскочишь, бывало, ни свет ни заря, собираясь куда-нибудь в далекую поездку, думаешь, по нашей русской привычке, как же это я весь дом буду вверх дном подымать, ни кофе, ни воды, ни сапог, наверное, не дозвонишься. Заглянул в коридор, а там уже и кофе несут, и воду, и сапоги, и все давно на ногах; только ты один, выходит, и заспался. Отворишь сейчас же стеклянную дверь на балкон, чтобы впустить свежий воздух в душную спальню, где ты целую ночь обливался потом, словно принимал теплую ванну, – смотришь, уже вся площадь народом кишит, уже в саду дети гуляют, а против отеля нашего давным-давно сидят на корточках, поджидая вас и других таких же неопытных туристов, широконосые, губастые фигуры босоногие, в белых чалмах на затылке. Они успели уже привести из соседних деревень заказанных вами с вечера лошадей или ослов и теперь отдыхают в косой тени высоких городских зданий.
С нашего балкона, из наших окон можно хоть фотографию снимать с этой постоянно восхищающей меня своею характерной живописностью, своею этнографическою пестротой, своею беспечною веселостью – босоногой египетской толпы.
Через эту центральную площадь Каира волна народа приливает и отливает по всем радиусам, типы и сцены сменяются с утра до вечера в таком неиссякающем обилии, что в глазах у вас начинает мерещиться.
Толпа и здесь голубая, как в Александрии, особенно женщины. Только здесь их голубые мантии еще в темно-синих полосках. Но величественных черных мантий тут зато гораздо больше. Это все свободные сыны пустынь, облегающих так тесно и близко кругом роскошную столицу хедивов. Бедуина вы узнаете сразу, и по одежде, и по походке. Он идет всегда прямо и гордо, сам большой и статный, с сухими и правильными чертами смуглого, как бронза, лица, со строгим до грозности взглядом, не зевая по сторонам, ничему не удивляясь, уверенной и легкой поступью, какою он привык ходить у себя в песках пустыни, поступью смелых хищников, льва и барса, которых он напоминает и неподвижно пристальным выражением своих суровых глаз.
Вид на старый Каир и Каирскую цитадель
Сухая и сильная нога его с какою-то царственною важностью, будто нога победителя, попирает камни этого презираемого им изнеженного приюта трусливых горожан. Его белая рубаха ниже колен, с широкими, как у рясы, рукавами, распахнута от жара на темно-красной груди, выпуклой, как медная броня. А черев плечо перекинута широкими живописными складками черная мантия из грубой овечьей шерсти с тою неподражаемою небрежною грацией, с какою умеет драпироваться только дикий наездник пустыни, с какою горец Кавказа набрасывает на свои плечи косматую бурку.
Черных эфиопских лиц тут тоже гораздо больше, чем в Александрии. Они тут всех оттенков, от буро-оливкового и серо-пепельного до густо-коричневого и черного, как китайская тушь, будто тщательно подобранная коллекция цветных шерстей.
Ведь сравнительно белый Египет составляет только ничтожный островок, окруженный со всех сторон сплошными морями черной расы, всеми этими нубийцами, абиссинцами, суданцами, так сказать, крошечный уголок громадного Африканского материка, уцелевший каким-то чудом от всепоглотившего его черного потопа.
Негров здесь, должно быть, особенно любят и особенно им доверяют, может быть за их бесконечную выносливость и безропотное послушание, может быть, за их доброту. На всяком шагу видишь негра то кучером на козлах, то нянькой у ребенка. И когда у такого черномазого в его черных обезьяньих лапах увидишь с изумлением какого-нибудь светлокудрого ангелочка – очевидно, европейского ребенка, то невольно поражаешься выражением самой трогательной нежности, с какою этот эфиоп оскаливает на младенца свои сверкающие белые зубы и белки своих глаз.
С непривычки мне все казалось, смотря в упор на эти глянцевитые, как американская сапожная кожа, негритянские физиономии, что их просто вымазали для потехи какою-нибудь удивительно блестящею ваксою и наполировали потом добрыми щетками. До такой степени глаз европейца пригляделся к своей белой коже, как к неизменному закону природы. Одна из многих иллюзий, которыми страдает человек, привыкший слишком долго мерить весь широкий свет на свой коротенький аршин!
По-видимому, однако, сами негры далеко не разделяют нашего взгляда на них как на черных муринов и человекообразных обезьян. Они здесь кокетничают и франтят, и делают глазки гораздо охотнее, чем любая белая раса, и, что мне показалось всего забавнее, чувствуют специальное пристрастие к белому, этому цвету невинности. Стало быть, им представляется, что их чернота еще недостаточно черна и что ее необходимо оживить, усилить сопоставлением белого фона. Выпустят туго накрахмаленные белые воротнички, разоденутся в белоснежные мантии и шествуют себе важно и чинно, со своими звериными ушами, с своими воловьими затылками, с своею курчавою и короткою шерстью овцы, будто бы им и в голову не приходит вся маскарадная потешность и их фигур, и их наряда.
Подлинный каирский туземец, если он не деревенский феллах, не бедуин пустыни, а обыкновенный горожанин, вечно шатающийся по базарам, вечно галдящий и зевающий на улицах, одевается даже и в жаркие дни апреля, вероятно, ради городских приличий, в многочисленные и вовсе не прохладные одежды. Под черной или темно-синей мантией какой-нибудь голубой балахон с широчайшими поповскими рукавами, конечно, распахнутый на груди, под балахоном очень коротенькая и очень тесная курточка с рукавами в обтяжку, и широкие, как море, на пятки падающие шаровары, спускающиеся чуть не прямо из-под мышек. Под курткой еще рубашка – как видите, изрядное количество шкурок, окутывающих одна другую, для такой бани, как Каир.
Когда египтянин разоблачается от всех своих «воскрылий», придающих ему такой торжественный и громоздкий вид, и остается в одной своей детски-кургузой курточке да в высочайших, как две каланчи, шароварах своих, спускающихся чуть не прямо из-под мышек, он сразу делается таким тоненьким и потешно-длинным, словно из полнокрылой пушистой бабочки вдруг выползает облизанный тощий червяк.
Верблюд на каирской улице
Но, при всей своей худобе и какой-то странной искривленности долговязого стана, египтянин удивительно костист и силен.
Женщины египетские тоже рослы сравнительно с приземистыми турчанками Константинополя и, хотя ходят, как и те, уродливо укутанные с головы до ног в черные и синие простыни, однако двигаются гораздо проворнее и красивее, чем ползущие, как черепахи, турчанки. Впрочем, их восточное целомудрие не ограничивается одним укутыванием в эти безбрежные плащи; начиная от носу, вся нижняя часть лица завешивается черною тряпкой, большею частью шелковою, чем-то вроде длинного домино наших маскарадов. А чтобы любопытному зрителю невозможно было хорошенько налюбоваться на остальную открытую часть лица, поперек лба и на переносице привязывается какая-то странная медная штучка цилиндрической формы, искажающая человеческое лицо в нечто неузнаваемое. С каких ветхозаветных времен уцелело до наших дней это бессмысленное украшение, раздавливающее без того уже достаточно расплюснутый нос египтянки и перекашивающий без того уже раскосые глаза ее, я сказать не умею. Во всяком случае, оно мне представляется тысячелетним наследием самых далеких и темных веков, пережившим символом того древнего рабства, которое возлагало на шею человека медные ошейники и железные цепи, какие мы теперь возлагаем на своих собак.
Но, как всегда бывает, наивные жертвы этого узаконенного рабства не только не восстают против нелепого обычая уродовать медью и тряпками данную им Богом красоту молодого цветущего лица, но сами же первые фанатически ополчаются против дерзких нарушительниц общественного приличия. Женщины побогаче соперничают друг перед другом в изяществе этих металлических привесок, которые делаются иногда из серебра и золота и украшаются дорогими камнями.
Египетские женщины. Фото братьев Гонзаки
Впрочем, и то надо сказать, что среди женщин египетского простонародья так редко попадаются лица сколько-нибудь сносные, что мужчины поступили, пожалуй, довольно благоразумно, заставив их завешиваться и укрываться всякими способами.
Некоторые пуристки известного возраста, очевидно, имеющие к тому самые основательные побудительные причины, затягивают себе лицо совсем с глазами черным платком – и я не знаю, теряет ли что-нибудь от этого изящный вкус публики. Даже публичные танцовщицы, которых я видел, дамы, как известно, не отличающиеся особенным целомудрием, когда танцуют и поют на улице, считают долгом благопристойности закрывать свои невинные личики и черною «бородою» от носу и медными трубками через нос.
Ничего нет забавнее, как вид египетской женщины в ее широчайшей белой простыне верхом на осле. Сама сгорблена, как гриб, коротенькие ножки поджаты назад, по оба бока седла плащ раздувается, как парус, как пузырь, надутый воздухом, – не живой человек, а неуклюжий белый узел, брошенный на спину осла и готовый, кажется, сейчас свалиться с него.
Ослы здесь мелькают, как мухи. Последний бедняк имеет осла. И хотя, глядя на верзилу-египтянина и на его крошечного ослика, всякий беспристрастный человек согласится, что гораздо было бы приличнее бедному ослику кататься на дюжей египетской спине, чем этой громоздкой африканской фигуре садиться верхом на маленького зверька, однако египтянин не только наваливается на него без всякой церемонии, но и без малейшей жалости лупит его своею длинной палкой, которую он нарочно всегда таскает за собой на этот случай…
Чтобы самому погонять осла, нужна особая египетская ловкость и особая длина палки, которую всадник держит посередине, искусно работая то одним, то другим концом по худощавым бокам своего злосчастного ушастого конька… Обыкновенно же за ослом бежит мальчик-погонщик с палкой в руке и с отчаянными криками. Когда нанимают осла, то с ним вместе нанимается и погонщик… Эти крики погонцев так же поразительны и раздирающи, как и крики самих ослов. Улицы Каира полны ими, а нервы путешественника – и того больше.
Вообще весь Каир кричит с раннего утра до поздней ночи… Кричат ослы, кричат погонщики, кричат всевозможные торговцы овощами, кричат муэдзины на минаретах, продавцы воды и шербетов, кричат богато разодетые в албанские куртки «саисы» пашей и консулов, разгоняющие палками народ перед экипажами их превосходительств, кричат приятели, мирно беседующие перед входом кофейни, кричат покупатели, перебирающие товар в лавках, кричат кучера на козлах, кричат полицейские на перекрестках улиц, кричат прохожие, проезжие, сидящие, стоящие, кричат все от мала до велика, так что с непривычки подумаешь, что какая-то неистовая нескончаемая ссора сплошь наполняет собою все уголки Каира…
Восточное человечество, должно быть, чувствует физиологическую необходимость в этом шумном проветриванье своих легких на вольном воздухе в многолюдной толпе, после безмолвной и унылой полутьмы своих тесных домашних очагов…
Мальчик-египтянин с осликом. Фото братьев Гонзаки
Каирская толпа особенно щеголяет своими осликами и уборами их. Лошадей тут на улицах увидишь немного. Чтобы полюбоваться ими нужно отправиться на парадные гулянья Шубры или Гизере, где собирается местная high-life[32]. Но ослики заменяют здесь, для демократической городской толпы, наших извозчиков, наши конки, даже наше пешехожденье… Они также стоят здесь на площадях целыми многочисленными биржами, а у богатых жителей бывают расфранчены очень кокетливо: с золочеными уздечками, с яркими махрами, кистями, помпонами, с бархатными седлами в позументах, с расшитыми чепраками – смотреть весело! Да и сами ослы подбираются в этих случаях особой породы: крупнее, более других, молодцеватой осанки; иной ловкий всадник подбодрит его, подтянет на уздечке, и он несется себе, лихо задрав голову, бойкою рысью, жеребчик жеребчиком, никакого коровьего складу, никаких коровьих привычек словно и не было в нем никогда.
Впрочем, тут далеко не одни только способы передвижения старого Востока, ослы, верблюды, верховые лошади… Точно так же как далеко не одни типы Библии или «Тысячи и одной ночи»… Нет, Каир, в своих новых кварталах, в Эзбекии, Измаилии, Абдине, где гнездятся лучшие гостиницы и магазины, уголок Парижа своего рода, только гораздо более интересный своим этнографическим столпотворением вавилонским, своей чудною природою и характерным стилем своих построек… Прекрасные, вымощенные широкие улицы на зависть нашей Москве и даже Питеру, улицы, обсаженные акациями, поливаемые из водопроводов, укатываемые паровыми катками. Прекрасные коляски и кареты извозчиков на каждом углу, комфортабельные кафе и рестораны в европейском вкусе, богатейшие магазины всевозможных товаров мира, от Индии и Китая до Парижа и Лондона…
Эта европейская часть Каира, зачавшаяся еще при Мехмете-Али, почти заново создана бывшим хедивом Измаилом, великим роскошником и расточителем, просветителем и в то же время разорителем Египта. Она и называется в честь его Измаилия.
Скверы, прогулки, аллеи деревьев – совсем как в Европе. Тут европейские театры, европейские отели, тут и роскошные палаццо местных богачей… «New-Hôtel», которая вместе с «Shepeard' Hotel» считается самою обширною, самою модною и самою дорогою гостиницею Каира и которая разбалована английскими фунтами стерлингов, как все любимые места посещения англичан, украшена магометанской луной везде, где только дает возможность ее великолепный мавританский фасад, гораздо более напоминающий дворец египетского хедива, чем заезжий двор европейцев.
Впрочем, тут целые сплошные улицы дворцов, один роскошнее и оригинальнее другого, все в балкончиках, террасах, мраморных лестницах, решетчатых «шахнишинах», все утонувшие, будто в корзинах цветов, в своих тропических садиках, цветниках, трельяжах, в тени пальм и бананов… Везде художественная резьба мраморов, везде волшебное деревянное кружево закрытых балкончиков и сквозных стен, которыми славится Африканский Восток, дивных узоров, дивного предания; гаремы, потопленные в цветущих и пахучих чащах тропической растительности, огороженные, как тюрьмы, высокими стенами, – толпы праздной, богато разряженной дворни у ворот, как у нас в старинное время крепостного барства, – негры в красном и в золоте, саисы в широких, как юбки, белых шароварах, напоминающих фустанеллу, в раззолоченных куртках, сановитые дворецкие в величественных мантиях…
Каср-эль-Нил – первый мост через Нил (ныне мост хедива Исмаила)
Дворец Шерифа-паши выделяется своим изяществом даже среди этого полчища дворцов. Опустевший дворец Араби-паши обширен, но прост.
Во дворце матери хедива – один большой двор за другим; их соединяет ряд разукрашенных мавританских ворот и восточных сеней с садиками и фонтанами.
Дворец самого хедива Каср-эль-Нил громаден, но не особенного вкуса. Мне гораздо более понравилась своим неподражаемым восточным стилем мечеть около дворца, с белым каменным куполом, разделанным резными каменными арабесками.
Вечер у нас оставался свободным, и хотелось подышать чистым воздухом, полюбоваться окрестностями города. В Каире приходится осматривать столько интересного, что нужно уметь распределить свое время с особенным искусством и не терять даром ни одного утра, ни одного вечера.
Мы выбрали на первый раз прогулку к развалинам Гелиополиса. Почти все прогулки приходится начинать с широкой и покойной улицы Эзбекии, сплошь осененной садами. Коляска наша, с арабскою мордою кучера на козлах, с другою такою же мордою драгомана рядом с ним, катилась как по ковру, открывая нам все новые и новые виды каирских улиц, каирской жизни… Вот мы проехали изящный фонтан хедивши, матери старого Исмаила, украшенный тремя полумесяцами, вокруг которого целый день не расходится пестрая живописная толпа, и потом мимо массивных казарм Эз-Захира, мимо исторических развалин древней мечети Малек-Адель, славной матери славного Саладина, выезжаем на широкое шоссе Матарийской дороги… Ряды громадных акаций особой породы, называемой туземцами «леббех», идут как шпалеры расставленных войск, по обеим сторонам этой отлично поддерживаемой и как стрела прямой дороги.
Но, хотя на дворе еще только апрель, египетский жар успел уже засушить зелень этих гигантов; вся земля покрыта пожелтевшими листьями, длинные опустелые стручья акаций висят на деревьях, как черные завитые рога…
Мы переезжаем поперек железную дорогу в Суэц… Перед нами высится замок Абассия, со своею мрачною башнею, где злополучный Абасс-паша спасался от своих недовольных подданных, всегда окруженный войском, с надежными дромадерами наготове…
Кругом и теперь все казармы разных войск, и везде солдатское учение… Окрестность зато – один сплошной сад… Пальмы вдали целыми рощами… Но пальмы в окрестностях Каира совсем не красивы. Расчетливые хозяева обирают их, как только могут, снимают не только плоды, но и громадные листья, так что на каждом дереве остается один жалкий тощий вихор, потешно торчащий на верхушке… Из листьев пальмы туземцы делают метлы, из кожи, облегающей кисть плодов, мешки, а сами финики, конечно, едят и свежими, и сухими…
Мы переезжаем железную дорогу в Суэц. Вечер делается все прелестнее. Множество европейцев в щегольских шарабанах, ландо, тильбюри, кавалькады, верхами на прекрасных английских лошадях, обгоняют и встречают нас.
Вот и дворец хедива Куба, в который ведет широкая тенистая аллея. Это обычное пребывание гарема, поэтому и дворец, и сады его обнесены высокою каменною стеною…
Все это мелькает мимо нас: дворцы, развалины, рощи, как страницы альбома, спокойно перелистываемого на мягком кресле гостиной… Но при самом въезде в деревню Матария коляска наша остановилась. Драгоман молча слез с козел и с важным видом человека, готового показать нам нечто, несомненно интересное, пригласил нас выйти из экипажа. Вправо от дороги зеленел густой сад за каменной оградой с какими-то надписями на воротах…
– Что такое?
«Сикомор Мариам!..» То самое дерево, под которым отдыхало Святое Семейство во время бегства в Египет… – объяснил нам наш ученый толмач.
Это было действительно интересно, и мы вошли в садик, заплатив хозяину довольно порядочную плату.
У ворот сада кстати устроена и кофеенка, где можно выпить кружку пива или чашку арабского кофе… Хозяин наживает немало от многочисленных посетителей этого библейского дерева, которое находится в самой гуще его небольшого сада, полного уродливых кактусов и разных неведомых нам чудных деревьев, кишевших цветами…
Предания об этом священном дереве держатся еще с глубокой древности, и самые старинные паломники наши поклонялись ему во время своих странствований.
Конечно, теперь нет средств ни подтвердить, ни опровергнуть этой благочестивой легенды; но во всяком случае трудно представить себе, чтобы легенда эта возникла из ничего.
Дерево носит на себе следы несомненной тысячелетней древности… Теперь это уже собственно не дерево, а только живописные развалины дерева, настоящие мощи его. Они заключены, как в раку, в железную решетку, за которую, впрочем, впустили нас. Приземистый пень огромной толщины расселся и распахнул настежь свои дряхлые, темные недра. Коры не видно следа. Одна сплошная плетеница узлов и желваков, обратившихся от ветхости в какой-то черный трут, составляет тело этого маститого исторического пня… От него низко над землею расходятся в обе стороны, словно поваленные, ветвистые стволы, голые и крепкие, как металл. Они покрыты, будто обелиск, иероглифами, именами и надписями поклонников… Но на немногих верхних побегах их еще удивительным образом курчавятся сочные молодые листья… Необоримая ничем струя жизни пробилась даже сквозь этот омертвевший тысячелетний труп и через его иссохшие в уголь корни донесла из черной могилы на вольный воздух, на живительный свет солнца, плодотворные соки земли… Что касается до меня, то я без малейшего колебания уверовал в «Смоковницу Св. Девы», только взглянув на ее почтенный старческий образ, на эту бессильно распахнутую высохшую грудь ее и беспомощно простертые над землею окостеневшие руки.
Невдалеке от этих мощей дерева, в том же садике, воздвигнута на крутом холмике маленькая белая часовня в честь Св. Девы, очевидно, принадлежащая католикам.
Нужно было спешить к развалинам Гелиополиса, потому что солнце близилось к горизонту.
Развалины эти тоже у деревни Матария, но только с противоположного края. В деревне мы залюбовались резным каменным куполом мечети и таким же резным каменным минаретом ее. Как все мечети каирских окрестностей и матарийская мечеть окружена живописной рощицей пальм и других южных деревьев.
Сады Матарии, образчик которых посетили мы, осматривая смоковницу Св. Девы, славились прежде знаменитым своею целебностью галаадским бальзамом. Клеопатра перенесла сюда бальзамические плантации из своих иерихонских владений, в то время единственной местности, где произрастало это драгоценное деревцо. Уже отсюда, из садов Матарии, оно было пересажено впоследствии в Мекку и дало начало теперешней прибыльной торговле «меккским бальзамом», который вывозится в больших количествах в Европу, Африку и Азию, в то время как в садах Матарии, истинной колыбели этого дерева, не осталось ни одного бальзамического куста.
Дерево Богородицы (смоковница, или сикомора Мариам) в каирском районе Матария
Развалины Гелиополиса громки только по имени. В сущности, уже не осталось почти никаких развалин, и нет ничего особенно интересного. Огромные валы да кучи камней и щебня, занесенных песком, одни только говорят о былом местоположении древнего города. На них иногда отыскивают древние надписи, но все, что достойно внимания, уже давно растаскано, и Булакский музей Мариета[33] обязан немало раскопкам здешнего некрополиса. Уцелел еще и торчит близ дороги, как бессменный часовой этой исторической могилы, только один белый обелиск царя Осиртасена I, основавшего 12-ю династию египетских фараонов более чем за 3000 лет до Рождества Христова. Этот памятник пяти тысячелетий – самый древний обелиск Египта. Он стоял прежде в паре с другим таким же обелиском из цельного камня при начале входной аллеи славного в древности «Храма Солнца». Эти мощенные мрамором аллеи, обставленные рядами сфинксов, обыкновенно вели в притворы каждого большого храма Египта, и Страбон, посетивший Египет во II веке нашей эры, еще видел в Гелиополисе и сфинксов, и самый храм. Но обелиск Осиртасена, прячущийся теперь в довольно глубокой впадине земли, в его время стоял еще вместе с храмом на высоком холме. В течение XVII веков Нил успел сровнять своими ежегодными наносами прежние холмы и опустил вглубь земли города и храмы, когда-то высившиеся на них. В древнем мире не было храма славнее этого «Дома Солнца», именуемого в Библии еврейским именем «Он». По еврейским преданиям, Моисей постиг здесь тайные науки жрецов Гелиополиса, и Платон жил здесь целых 13 лет, изучая философию и астрономию. Дом его показывали здесь еще Страбону, хотя уже голоса великих учителей перестали в то время раздаваться под сводами славного храма.
Уцелевший обелиск вышиной около 10 сажен, если считать от его подножия, почти на 2 сажени ушедшего теперь в землю. Две стороны его совсем обезображены, словно спеклись от пожара, но на двух других еще ясно видны прекрасно вырезанные иероглифы с обычными фигурами змей, ибисов и пр., на которых прочтено учеными многократно повторенное имя царя Осиртасена.
Тут же около, в ямке, колодезь холодной воды, который гораздо более интересует теперь жителей соседней Матарии и гораздо более ценится ими, чем все неведомые и ненужные им могилы давно погибшего пришлого, над которыми 50 веков сряду сторожит этот безмолвный каменный скелет. Очень может быть, что эти жалкие остатки – тот самый священный «Ключ Солнца», который описывался древними путешественниками, посещавшими храм Гелиополиса, и в котором, по туземному преданию коптов, купалась Святая Дева, обратившая в сладкую воду некогда соленые струи этого языческого ключа.
Солнце уже совсем село, когда мы повернули назад от курганов Гелиополиса. Сделалось разом темно. Ночь навалилась так быстро после яркого и жаркого заката, что с непривычки мы были просто поражены. В улицах Каира сразу замигали везде, у лавочек, у многолюдных кофеен, веселые огоньки. Бесконечными вереницами однообразных белых звездочек разом зажглись газовые фонари людных улиц.
Обелиск в Гелиополисе
Мы долго еще не сходили с высокого балкона, вслушиваясь в не смолкавшие звуки городского веселья, раздававшиеся далеко по стихшему воздуху ночи и из ярко освещенного публичного сада, напротив нас, где гремела музыка, и из всех далеких и близких уголков шумливаго и крикливаго новаго Каира.
А над нами высоко-высоко, гораздо выше, гораздо глубже, чем мы привыкли видеть в нашей холодной и бледной родине, горела своими яркими и полными бриллиантами звезд глубокая и мягкая, как черно-синий бархат, бездонная тьма южного неба.