Дачи Рамле. – Встреча со старым товарищем. – Озеро Мареотис. – Полевые колодцы египтян. – Египетские дороги. – Даманхур. – Мост через Нил. – Жилища и поля феллахов. – Дромадеры. – Бенга. – Эль-Асад.
Утром я сделал беглый визит в агентство Русского общества и, собрав нужные справки, захватив с собою драгоманом толстогубого и широконосого Махмуда, крошечку болтавшего по-русски, а по-французски даже весьма изрядно, отправился с ним по железной дороге в Рамле.
Мой старый университетский товарищ А. жил, как оказалось, на даче в Рамле. Он занимал в Александрии почетный и выгодный пост русского члена международной судебной палаты, о существовании которой я только теперь узнал в первый раз. Он был уже и в России членом судебной палаты и, кроме того, отлично владел всякими иностранными языками, так что вполне был на своем месте. Но, признаюсь, меня немало рассмешило это бесцеремонное обращение умников-европейцев с босоногими египетскими феллахами, которых заставляют содержать на свое золото дорогооплачиваемые европейские суды для охраны прав тех же нахальных непрошеных гостей, что захватили в свои жадные руки всю прибыльную египетскую торговлю и поселились как полновластные господа в одряхлевшей стране фараонов.
Для ловких европейских купцов, шкиперов и техников, разживающихся на счет африканской простоты, здесь смастерили два международных окружных суда и над ними, как высшую инстанцию, – международную судебную палату.
Не знаю, не учредят ли потом еще международный сенат с кассационным департаментом, или же роль его будет предоставлена для вящего удобства и краткости процедуры пушкам английских кораблей, на которые уже не может быть ни кассации, ни апелляции.
Каждая великая держава имеет по два представителя в окружном суде и по одному – в судебной палате, и каждый представитель оплачивается очень солидною суммою, падающею, разумеется, всецело на счет египетского казначейства.
Судя по всему, не думаю, чтобы они наживали чахотку от непосильной работы, тем более что в Египте излечиваются даже и старые чахотки, а почтенные международные судьи, сверх всего прочего, имеют еще ежегодно 31/2 месяца вакаций, когда они могут разъезжаться по всяким Римам, Парижам и Лондонам и проводить там дни в свое полное удовольствие.
День был обычный египетский, то есть безоблачно-синий, яркий и жаркий. Но от утреннего дыхания моря неслась освежающая душу прохлада.
За городом мы проехали мимо нового дворца хедива, третьего по счету в одной только Александрии; он построен в виде феодального замка, что, по-моему, довольно уместно при соседстве европейских кораблей и вполне сообразно с патриархальными отношениями египетского владыки к своим черномазым подданным.
Местность по дороге к Рамле и около Рамле – глубоко историческая. Тут развалины так называемых бань Клеопатры, тут и место римского стана, тут и катакомбы первых времен христианства. Каждый фундамент новостроящегося дома открывает какие-нибудь любопытные останки далекого прошлого.
Но все это уже целые века похоронено в песках. «Рамле» и значит по-арабски «пески». На этих песках низкого и ровного как скатерть морского берега европейцы несколько времени тому назад стали строить свои загородные дома и провели к ним, разумеется, ветвь железной дороги. Теперь этот недавно пустынный уголок, беззащитно открытый припеку солнца, стал сплошною корзиною цветов и деревьев, зарос тенистыми рощами, застроился очаровательными виллами. Синяя освежающая зыбь моря колышется прямо над их плоскими крышами, уставленными вазами, украшенными мраморными решетками. Белые дома Александрии тоже вырезаются в самой недалекой дали, вместе с живописным маяком своим, вместе с громадными террасами Рас-Эль-Тина и парусами кораблей, на этом густом синем фоне.
Целые сплошные рощи высоких пальм провожают железную дорогу справа, в то время как слева от моря она проходит мимо длинного ряда утонувших в тропических садах прелестных дач, едва не задевая беломраморных решеток и ступеней их тенистых балконов, с которых без труда можно перешагнуть на любую площадку вагона.
Неизобразимое богатство цветов одевает со всех сторон эти балконы, крыльца, галереи, террасы, эти стены и решетки.
Дом моего приятеля точно так же совсем ушел в цветы и зелень.
Район дач Рамле вблизи Александрии. С гравюры 1855 г.
Как все жилища знойного юга, он завешан, кроме того, всякими маркизами, занавесами, арабскими циновками, чтобы мучительный луч солнца как-нибудь не прорвался воровски в неосторожно забытую щелочку.
Загородиться от солнца, спастись от жара – вот всеобщая, над всем здесь владычествующая забота; вот основной принцип устройства и убранства здешних домов.
А. был совсем изумлен моим неожиданным появлением в Египте. Мы не видались с ним почти с студенческой скамьи. Но его вкусы художника и поэта остались те же, несмотря на долгие годы, разлучившие нас. Он живет здесь, в поэтической обстановке Востока, мирным и счастливым философом, среди книг, картин, интересных коллекций, посещая интересные места, сталкиваясь с интересными людьми.
Жена его, дочь известного декабриста М., воспитанная в Италии, прекрасно знакома с итальянской и испанской литературой и отличная рисовальщица.
Они живут здесь с своим подрастающим сыном среди вечной весны, под вечным дыханием теплого голубого моря, в вечно цветущих садах земного рая. Они и в городе, в столице, – до Александрии только 1/4 часа езды прямо с балкона дома – и в то же время в прелестнейшей деревне, на вольном лоне природы.
Трудно устроить себе на грешной земле более идеальное местопребывание и более идеальный образ жизни.
Завтраком меня угостили, как подобает знойному Югу: тут в первый раз я ел совсем уже пожелтевшие, ароматные бананы, тут были свежие устрицы и рыбы обильного Средиземного моря, сахарный тростник и другие редкости Египта.
За арабский кофе мы уселись в прохладном полутемном кабинете хозяина, устланном и обитом коврами, заставленном диванами и всякою восточною мебелью.
А. прочел мне несколько опытов своей поэтической музы, которой он предается с увлечением, с талантом и со строгим вкусом, что не встречается часто.
Мы долго и о многом говорили потом. И о родной литературе, и о разных грустных явлениях родной жизни, за которыми мой приятель с чуткою отзывчивостью следил из своего прекрасного далека, и, конечно, о Египте. Арабы искренне сочувствуют русским, и при некотором искусстве наших дипломатов можно было бы это платоническое сочувствие обратить в очень практическое орудие наших восточных дел. К англичанам тут ожесточенная и всеобщая ненависть, недостает только ловкого организатора, который бы умел направить всю эту накопившуюся народную ненависть, как смертельный удар, в сердце бессовестным разорителям страны.
А. знал довольно хорошо Араби-пашу. По его отзыву, он вовсе не годился в вожди народа: слишком был пуст, тщеславен и бестактен. Он вызвал быструю катастрофу своими собственными крупнейшими ошибками и своим легкомыслием, хотя мог кончить совсем иначе. Замечательно, что подобный же отзыв я слышал и от простых египтян. Мой словоохотливый Махмуд, очевидно, один из страстных босоногих политиков базарного форума, ежедневно читающий дешевые народные газеты и зажигательные тайные листки, говорил об Араби-паше с самою несочувственною гримасою: «Не карош Араби!.. Хитрый…»
Совсем иначе относился здешний народ к Махди, и особенно к Осман-Дигме. Махди был, кажется, слишком таинствен и неуловим для его воображения, но Осман-Дигма это был популярнейший герой всех кофеен, цирюлен и базаров Египта. Ему приписывали без малейшего сомнения и критики самые невероятные боевые подвиги, победы и завоевания.
– О! Осман-Дигма! – с самоуверенной гордостью произносит черномазый Махмуд, сверкая на меня и оскаленными зубами, и радостно вспыхнувшими белками своих черных глаз. – Осман-Дигма Донгола взял, Суаким взял, Вади-Гальфа взял, Осман-Дигма скоро Каир взял, и весь Египет взял, и все кончил, Энглиз кончил, Тефик – кончил, Измаил-хедив будет!..
Такова эта всем здесь необходимая простодушно-детская вера в непобедимого народного героя, давно уже идущего на освобождение Египта от чужеземцев, давно всеми нетерпеливо ожидаемого, но почему-то все еще не приходящего, еще не успевшего взять, вопреки молве народной, не только Каира с Александрией, но даже Суакима и Вади-Гальфы…
А. проводил меня пешком до станции железной дороги. Мы прошли через несколько соседних садиков тропического великолепия, под тенью саговых и веерных пальм, могучих латаний, колоссальных олеандров, древовидных роз и древовидных кактусов в цветах, горящих как раскаленное золото. Семейства европейцев, счастливых обитателей этих роскошных вилл, мирно сидели в разных прохладных уголках своих беседок и балконов, увешанных целыми пологами цветов, целыми колыхающимися стенами зелени.
На светло-зеленом море было довольно свежо, и наша парусная лодка ныряла в нем, совсем накренившись набок, задевая своим белым крылом взволнованную воду, как подстреленная чайка.
Шотландская гвардия высаживается в Александрии
В гавань Александрии, загораживая своим громадным корпусом даже террасы Рас-эль-Тина, входил в эту минуту кишащий бесчисленными красными мундирами, хмурясь черными зевами своих пушек, только что пробежавший океан, огромный военный транспорт из английской Индии, и на него смотрела теперь с безмолвною враждебностью с набережных пристани, с бесчисленных окружавших его лодок, босоногая туземная толпа в своих голубых балахонах, белых тюрбанах и красных фесках.
В Александрии мало интересного для туриста, так что на третий день мы уже решились двинуться по железной дороге в Каир. Не скоро можно было выбраться из лабиринта вод, среди которых гнездится африканская Венеция. Озеро Мареотис все время провожает нас справа, канал Махмудов слева. Мареотис огромно, как море, хотя уже давно вобралось в свои берега, и разлив не оставил на нем никаких следов. Местами не видишь противоположного берега и воображаешь себя на берегу настоящего моря… Удивительно странно и характерно для Египта это путешествие по железным рельсам, на огнедышащем железном коне, через необъятные равнины стоячих вод. Множество белых птиц, в которых без труда узнаешь классического египетского ибиса, хотя видишь его первый раз в жизни, – неподвижно, как мраморные изваянья древности, торчат среди такой же неподвижной голубой скатерти вод, едва оживленной кое-где зелеными пожелтевшими тростниками.
Низко, гладко и безлюдно везде в этом несколько унылом просторе болот. Ни один белый парус не веселит глаза и не разрезает дремлющей голубой поверхности ветхозаветного Мареотиса, что с безмолвным фатализмом сфинкса покорно созерцает теперь несущего нас на себе волшебного огнедышащего коня, управляемого дерзким гением XIX века, сам полный таинственных грез о своих давно исчезнувших фараонах. Но огнедышащий конь этот все неистовее, все дальше уносит нас на восток и вырывается наконец из мертвящих объятий сонного старца.
Страна древних египтян начинает мало-помалу расстилаться кругом нас со своими бесчисленными каналами, плотинками, оросительными колодцами и деревушками. Плоско, низко, однообразно и здесь на сухой земле, как и на стоячих водах Мареотиса… Но это однообразие кишит внутренним богатством. Эта прозаическая гладкая бурая почва – настоящее золото. Все это неистощимый тук нильских осадков, дающий по три жатвы в год, каждая в три раза обильнее нашей. И где ни копни – всюду вода. Поля изрезаны перепутанною сетью борозд, канавок, каналов, и всякая борозда и канавка полны воды, хотя в воздухе стоит густою тучею сухая пыль. Вдоль каналов насыпаны высокие плотины, разветвляющиеся и перекрещивающие друг друга. Они не заливаются наводнением Нила и служат тогда единственными путями сообщения. Из земли то и дело торчат огромные черные колеса, наполовину скрытые в колодцах. Они черпают в свою пустую внутренность воду колодца и выливают ее потом, поднявшись наверх, в подставленные колоды, из которых она распределяется по бороздам и канавкам целого поля.
Пара голых буйволов или серых быков ворочает скрипучий, кое-как сколоченный громоздкий привод, крутясь почти на одном месте. Если бы вместо этих патриархальных колодцев времен Моисея устроить что-нибудь легкое и удобное, выработанное современной механикой, то, конечно, один крошечный ослик мог бы вытягивать ту ничтожную тяжесть воды, над которой теперь до измора трудятся две здоровенных скотины.
На берегах Нила
Колеса и приводы этих полевых колодцев торчат по нескольку на каждом небольшом участке, будто ветряные мельницы в наших малороссийских слободах. Они постоянно в ходу, даже теперь, когда еще не наступили настоящие летние жары. Их скрип и грохот, тяжкое оханье их расслабевших деревянных суставов, всплески и шлепанье выливающихся ковшей долетают до нас даже издали, несмотря на шум поезда. Поля тут обработаны и засеяны тщательно, как огород. Ячмень и пшеница из золотых уже стали белыми, хотя всего еще апрель на дворе. Первая жатва во всем разгаре. На этой мягкой илистой почве хлеб не жнут и не косят, а «берут» прямо руками, как коноплю и замашку на наших жирно удобренных конопляниках. «Взятый» ячмень складывается в плоские кучки, не связываясь в копны, и вытаптывается на этом же месте волами и верблюдами. Это и есть египетская молотьба. Тут сеется, однако, не один хлеб: много клевера и разных других трав, много овощей. Вообще это не поле, а, скорее, громадный огород, поливаемый и обрабатываемой прямым трудом рук. Пашут тут на буйволах тяжелыми неповоротливыми плугами, какими, наверное, пахали еще при Сезострисе, так медленно и лениво, что пахота нашего хохла, приводящая в отчаяние хозяйственное сердце нетерпеливого и проворного москаля, показалась бы здесь необыкновенно энергичной и, пожалуй, даже суетливою.
На участках полей, с которых скошен клевер, и даже прямо на зеленой сеяной траве, пасутся целые стада буйволов и ослов, которым деваться некуда в этой сплошь засеянной равнине. Их не стережет никто, и они очень мало церемонятся с соседнею нивою. А между тем все поле кишит народом. Мужчины, женщины, дети – все за работой. Но никто из них, по-видимому, не намерен ломать ребер за этою работою и слишком торопиться ее окончанием. Там, где у нас на Руси стала бы одна добрая баба, тут возятся пять, шесть работниц. Дела не делают и от дела не бегают, как говорит наша мужицкая пословица. А по дорогам, так просто удивление, сколько праздного, куда-то и зачем-то спешащего люда. Все это, несомненно, простой деревенский народ, и день будний, и пора самая рабочая, а беготня в полях взад и вперед, как на базаре. Забываешь, что едешь сплошными полями, и кажется тебе, что ты все еще не выехал из бесконечной улицы города, кишащей досужей толпою. От Александрии до самого Каира тянется, не прерываясь, эта людная улица, полная говору, движения, пестроты. А еще мы представляем себе восточного человека таким величественно-неподвижным и сонливо-апатическим! Да, право, ни на одном парижском бульваре не увидишь такого искреннего и шумного оживления, как на любом базаре Каира или Александрии.
Каирская улица
Бегущая толпа занимала меня своею характерною живописностью. Она почти вся голубая. На полях тоже все голубое, ярко видное среди ярко-желтого поля. Целые ряды, целые толпы голубых балахонов на каждом шагу, и со всех сторон голубой цвет – цвет египетского рабочего, цвет бедняка-феллаха. Прохожие и особенно проезжие побогаче, почтеннее – те уже не в этом простонародном цвете. Солидный люд большею частью тут в черном, несмотря на летний жар, а уж особенно женщины. Ясно, что этот цвет приличия и достатка. Но впоследствии я убедился, что черный цвет, кроме того, самый удобный, если не единственно возможный при сильном блеске южного, невыносимо отражающегося от белой поверхности солнца; я понял, почему бедуины Ливийской пустыни носят черные мантии и черные повязки на голове, точно так же, как наш кавказец носит круглое лето свою черную бурку и папаху; понял, почему от времен библейских измаильтян до наших дней кочевник жаркого юга сохранил вместо обычных белых палаток свои «черные шатры Кидара».
Но что всего удивительнее, здесь не только феллах в голубом балахоне, а даже ослики феллаха – голубые. Хотя в Египте очень любят расписывать красками своих женщин и ослов, но это татуирование касается только некоторых, более эффектных местечек, – у женщины постоянно разрисованы зелеными черточками лоб, подбородок, ладони рук, у осликов их белесоватое брюшко и белесоватые ножки, тщательно для того подбритые, нередко красиво расписаны красными и синими чередующимися полосами. Но серо-голубая шерсть здешних осликов не имеет ничего искусственного: сама природа подобрала ее под тон общенародной одежды. Ослики эти очень милы: чистенькие, будто только сейчас вымыли их, кругленькие и ладные, как выточенные из кости игрушки.
Сколько их тут – ума помрачение! Как мух летом у нас в черноземной деревне. Потешно смотреть, как на самом хвосте этих крошечных тварей, величиной с теленочка, восседают огромные седобородые старики с важным и суровым взглядом, в своих широких мантиях и белых чалмах, едва не задевая земли сухопарыми босыми ногами. Иногда целые кавалькады этих деревенских патриархов, мирно беседующих друг с другом, проносятся мимо нас мелкою рысцой на этих проворных ушастых коньках, которые, кажется, вот-вот сейчас совсем выскочат из-под их ног.
Европейская цивилизация понемножку проникает, однако, и в эту ветхозаветную обстановку, и дождевые зонтики французских и английских фабрик, прикрывающие от невыносимо жаркого солнца, уже не редкость в руках какого-нибудь босоногого Авраама, восседающего на ослином хвосте.
Женщины феллахов, хотя и магометанки, не закрывают в деревнях своего лица. Эта целомудренная мода практикуется только в городах, где больше свободного времени для всяких глупостей. В деревне же столько работы, что не до купанья. Когда жнешь или молотишь, немыслима никакая чадра, да и в голову не приходит различать, где женщина, где мужчина. Общая работа в поте лица от зари до зари равняет полы и возрасты.
По дорогам идут и бегут много женщин, и все они с какою-нибудь ношею: у кого корзина, у кого узел, у кого громадные кувшины на голове, стоячие и лежачие, не то четырехугольные жестяные ящики для воды; у мужчин, наоборот, никогда ничего ни на голове, ни в руках, кроме длинных хворостин, которыми они погоняют своих осликов, а пожалуй, и своих черномазых дам.
Торговля на улице
Вероятно, весь этот люд спешил на базар в Даманхур или возвращался из Даманхура в Александрию, потому что в Даманхуре, где в первый раз останавливается курьерский поезд, мы нашли целую шумную ярмарку. Она вся сплошь была белая и голубая. Белые чалмы, голубые балахоны. Но зато физиономий – такое разнообразие и такая пестрота. Ослы запрудили площадь. Арабы ходят и бегают взад и вперед, кричат, болтают, хохочут, никто ничего не продает и не покупает, никто решительно ничего не делает и не собирается делать – понять невозможно, зачем, собственно, толкутся они все здесь с утра до вечера, эти бородатые дети?
В Даманхуре замечательная старинная мечеть характерного стиля. Но, к удивлению моему, тут и христианская церковь, большая и новая. Соседство космополитической Александрии дает себя знать даже в этом магометанском гнезде, своего рода столице богатого хлебного округа, в котором, впрочем, как и в других ближайших местностях, европейцы уже основали свои хлопчатобумажные фабрики.
Когда-то у Даманхура мамелюки совсем было захватили в плен первого консула Бонапарта. Приближенные знаменитого полководца горячо пеняли ему за его неблагоразумную отвагу, которая едва не погубила судьбу всей экспедиции.
«Свыше не суждено мне быть пленником мамелюков, – пророчески ответил Наполеон. – А вот пленником англичан – другое дело…»
Не доезжая Кафр-эз-Зайята, мы переехали наконец западный рукав Нила, Розеттский. Ширина этого маститого древнего старца, современника Нептуну и Нерею, здесь уже очень внушительна.
Буро-молочная густая масса вод прямым могучим столбом прорезает низкую равнину на всем пространстве, которое только видно глазу, и валит с неудержимым напором и быстротой туда вниз, в бездонные недра моря. Целая флотилия парусных судов прибилась к берегу в ожидании развода моста.
Громадный мост из чугунного кружева своего рода, кажущийся издали совсем воздушным, но несокрушимый даже для всесокрушающих вод Нила, переносит наш тяжелый поезд, как картонную тележку, над бездною реки…
Мост этот, построенный английскими инженерами и стоивший более четырех миллионов рублей, раздвигается посередине, искусно поворачиваясь на центральном устое своем, и дает с обеих сторон его свободный проход для самых больших речных кораблей.
Он построен на том самом месте, где Ахмед-паша, дядя нынешнего хедива, тогда еще наследник престола, утонул в волнах Нила вместе со своей коляской, разогнавшись ночью с берега на воображаемый паром, еще не успевший в эту минуту отчалить от противоположного берега.
Теперь мы въехали в настоящую Дельту Нила, в тот классический треугольник, напоминающий своею формою греческую букву дельту, который образуется двумя главными рукавами Нила, Розеттским с запада и Дамьеттским с востока.
Дельта производит самое радостное впечатление своим неистощимым обилием, своим зеленым простором. Везде букеты пальм, луга, поля, деревни. Только деревни эти, несмотря на свои мечети, не имеют строго мусульманской физиономии, может быть, потому, что почти нигде не видно характерных для мусульманского востока стройных и высоких минаретов. Уж не соседство ли еще более стройных и высоких пальм сделало их ненужными в пейзаже Египта?
Насколько завидно плодородие египетских полей и роскошь египетской растительности, настолько жалки египетские деревушки. Они часты, как муравьиные кочки, и тесны, как они. С непривычки их примешь не за жилища людей, а за норы кротов или бобров, сбитые в одно гнездо на каком-нибудь голом холмике. Бурые землянки, сложенные из земляного кирпича или слепленные прямо из глины, наполовину спрятанные в землю, обваленные таким же бурым навозом, бурьяном, кизяком, без всякого двора и хозяйства, без следа каких-нибудь заведений и земледельческих орудий, слепые, темные, полные грязи, смотрят безнадежно-уныло среди веселых полей. Хорошо еще, если из кучки этих жалких мазанок подымается высоко в небо живописная группа пальм, придающая какую-нибудь красоту и выразительность окрестному пейзажу.
Но в большей части этих цыганских поселений не видно ни одной зеленой былинки, ничего, кроме глины и навоза. Земляные домишки имеют, однако, все ту же обычную форму южного дома – это плоскокрыший куб почти без окон и дверей, который кое-где только разнообразится круглыми глиняными купольчиками, характерными для африканского и азиатского Востока.
Деревушки злополучных феллахов прилегли так низко к земле, что их видишь, только проезжая около. Они словно сами боятся показаться на свет Божий и, как робкие насекомые, стараются прятаться в темных щелях почвы. Логовища зверей, право, немногим уступают в удобстве, да уступают ли еще этим глиняным шалашам и землянкам.
А между тем в них живут те неутомимые руки, которые провели все эти бесчисленные каналы, выкопали все эти колодцы, вспахали и засеяли все эти поля; живут оросители и оплодотворители Египта, кормильцы и поильцы всех тех пашей и беков, раззолоченные дворцы которых наполняют Александрию и Каир.
Везде вообще грустно смотреть на слишком вопиющую разницу в быте богатого и рабочего класса. Но в Египте она поражает негодованием, в Египте ее перенести нельзя. Нигде нет такой безумной роскоши, такой бессмысленной праздности, как среди богачей Египта, захвативших в свои руки власть и землю, и нигде такого скотского унижения несчастных рабочих, такого полного обращения их в бессловесное вьючное животное. Мраморные дворцы хедива с их зеркальными стенами и мозаичными полами – с одной стороны, и грязная земляная нора феллаха, без печей и окон – с другой, – вот выразительная эмблема общественного благополучия и общественной справедливости в этой горькой стране, издревле ставшей страною «Египетской работы», «Египетского плена» и «Египетских казней».
Домовитая теплая изба русского крестьянина с ее красным углом, сияющими иконами, с ее просторным двором, полным всякого хозяйственного добра, окружающими ее огородами и гумнами, – это замок сеньора сравнительно с навозною кучею египтянина, куда можно только влезть едва не на четвереньках, чтобы укрыться от дождя и солнца.
Оттого, может быть, и внешний вид египтянина сохранил на себе до сих пор, несмотря на миновавшие тысячелетия, заметный отпечаток древнего рабства, наследие тех мрачных времен, когда людей еще запрягали в воловье ярмо и погоняли их, как волов, ременными кнутами.
Погонщики на верблюдах
Каждый египтянин своею сутуловатою и вместе гибкою фигурою, своею могучею шеей, своими тощими, но неутомимыми мозолистыми ногами и своим застывшим выражением какой-то озлобленной покорности в умных, обиженных глазах невольно напоминает мне верблюда, своего древнего собрата и соратника по мучительной работе.
Кстати, верблюды все чаще и чаще начинают попадаться навстречу по мере нашего движения к Каиру. Безбрежные пустыни африканских песков, что стелются за ним во все стороны, высылают целые флотилии этих четвероногих кораблей своих и сюда, к берегам цивилизованного моря Европы.
Здешние верблюды не похожи на моего старого знакомца, лохматого и громоздкого верблюда азиатских степей, с его двумя жирными качающимися горбами. Тут все одногорбые, сухие, совсем голые и гораздо меньше ростом. Это дромадеры. И цвет их не бурый, как у медведя, а какой-то белесый, чуть желтоватый, даже почти совсем белый. Идут они тоже не так, как двугорбые, горделиво приподняв вверх свои могучие изогнутые коленами шеи, озирая мир безмолвно-презрительным взглядом своих чисто-человеческих глаз. Нет, дромадеры далеко вытягивают на ходу свои шеи, словно гуси на полете, и вообще напоминают собою вереницу каких-то мерно шагающих, долговязых гигантских птиц, журавлей или страусов.
Громадные седла прикрывают их до самого хвоста, обвешанные веревками и рептухами[31], в которые увязываются целые возы хлебных снопов, целые магазины товаров. А среди тюков и корзин сидит верхом еще какая-нибудь загорелая арабская рожа, очень часто и негр, черный как сажа, беспечно протянув вперед свои голые ноги и немилосердно качаясь, как в море челнок, при каждом неспешном шаге горбатого урода.
Жар делается все невыносимее, а едкая пыль до того отравляет воздух, что дышать нельзя. В полевых канавах то и дело показываются бритые головы и темно-бронзовые голые тела купающихся.
В эти минуты и в этой местности оценишь все великое значение воды и древесной тени. Где только зазеленеет у дороги тенистая кучка пальм или смоковниц, там уже и фонтан, там уже и скот, и люди, отдыхающие и жадно-пьющие. Ослы и буйволы спешат под эту спасительную тень так же радостно, как и человек.
А между тем работа в полях не прерывается, несмотря на зной, несмотря на пыль, эта жестокая «египетская работа», выбирающая по тонкому колоску маленькою рукою человека целое неохватное поле.
Чем ближе к Каиру, тем дальше подвинулась хлебная уборка. Тут уже половина полей обнажена от нивы, золотые снопы уносятся с поля на горбах верблюдов, и молотьба во всем разгаре. Молотьба диковинная, над которой вволю посмеялся бы наш щигровский мужичок. Быки запряжены в деревянные сани без полозьев, с тяжелой спинкой, и араб катается себе, развалившись на этих санях, взад и вперед по разложенным снопам.
После Кафр-эз-Зайята мы миновали много местечек и деревень Дельты, но останавливались только в Танта, славном своими многолюдными ярмарками и местными святынями. Вокзал здесь прехорошенький, и в буфете можно вкусно поесть. Но я есть не мог, потому что меня привлекала многолюдная и пестрая толпа, оригинальными типами и одеждами которой я никак еще не мог насытить своих жадных глаз художника и туриста. К тому же от станции можно любоваться живописными мечетями этого торгового городка, столицы целой богатой области Харбия.
Дамьеттский рукав Нила мы переехали довольно далеко за Танта, по такому же железному мосту, как и на Розеттском рукаве.
В последний раз перед Каиром поезд остановился в Бенга-эль-Ассаль. Это тоже довольно значительный городок на правом берегу Дамьеттского рукава. Его мед когда-то славился далеко по Востоку, и даже самое прозвище его Бенга-эль-Ассаль значит «Медовый Венга». Еще важнее меда была некогда его торговля хлопчатою бумагою. Теперь она совсем упала, потому что другие торговые центры, возникшие ближе к морю, как Загазиг, перебили у него его былую роль главного хлопчатобумажного гнезда. Отсюда теперь и отделяется железнодорожная ветвь на Загазиг, служащий раздельным пунктом двух других дорог, на Измаилию, к Суэцкому каналу, и в Мансуру, на берега озера Мензале.
Зато Венга до сих пор сохранил свою старую репутацию лучшего сада в Египте. Апельсины его кормят весь Каир, и никакой другой город Египта не воспитывает таких душистых и нежных мандаринов, которыми мы впоследствии так часто наслаждались в отелях Каира.