Остров Фарос. – Рас-эль-Тин, летний дворец хедива. – Торговое положение Александрии. – Колонна Помпея. – Катакомбы. – Развалины древности. – Канал Махмудие. – Сады Александрии.
Летний дворец хедива Рас-эль-Тин, что по-русски значит «Мыс смоковниц», построен на маленьком историческом островке глубочайшей древности; во времена оны на островке этом стоял знаменитый маяк Фарос, одно из семи чудес света, в мраморную башню которого можно было въезжать на конях и колесницах по незаметно поднимающейся спирали до самого верхнего яруса. Белая башня маяка возвышается и теперь на восточном углу островка, но она так же мало похожа на чудное создание древних эллинов, как мало похожи на этих древних эллинов сами теперешние египтяне.
Длинный и узкий островок Фароса, без сомнения, не что иное, как песчаный перекат, или бар, которым один из засорившихся теперь рукавов Нила, некогда столь известный Канопийский рукав, издревле загородил сам себе свободный путь в море. Александр Македонский нашел его уже островом, но Птолемеи, его преемники, соединили Фарос с материком искусственной плотиной, под мосты которой могли проходить, однако, корабли из двух гаваней, расположенных под прикрытием острова по правую и по левую сторону плотины.
Вход во дворец Рас-эль-Тин
Плотина имела в длину семь стадиев и потому была прозвана по-гречески Гептастадиум; на нем еще в древности возникли склады товаров, лавки и разные торговые учреждения Александрии. Теперь же древний Гептастадиум до того расширился и уплотнился от постоянных наносов моря и реки, от бесчисленных каменных развалин, которые он похоронил в себе в течение тысячелетий, что теперь он стал одним из главных и самых бойких центров александрийской жизни; никому в голову не придет, что живописный и богатый «квартал франков» тянется по краю плотины.
Мы проехали во дворец через казармы, которые, конечно, в руках англичан. Красные мундиры оберегают эти ворота острова, чтобы, кстати, держать под караулом и хедива в его дворце. Те же красные мундиры и в полуразрушенном теперь форте островка, обороняющем дворец и Александрию со стороны моря, за обширными дворами и сералями Рас-эль-Тина. Громадные черные чудовища крепостных пушек сурово глядят на нас из амбразуры этого разоренного форта.
Зато кругом дворца чистый рай. Цветущие деревья, клумбы, газоны, мраморные террасы и лестницы. И вокруг тихо колышется и дышит прохладою неоглядная полная чаша голубого моря.
После сухих и пыльных жаров Каира тут действительно самое жгучее лето покажется отрадной весной. Семейства англичан, по-видимому, располагают этими зелеными убежищами, этими живописными берегами чудного моря, как своей дачей. Вон какой-то рыжебородый pater familias[27] из островитян в бесцеремонном костюме, не совсем подходящем к соседству дворца, т. е. попросту en manches de chemise[28], удит рыбу и ловит крабов на камнях берега, окруженный целым выводком белокурых девочек и мальчуганов. Вон другие, тоже английские дети, играют и бегают по аллеям дворцового сада.
Во дворец, оказалось, не пускали. «Не тот день, не тот час!» – объявил нам довольно сердито какой-то губастый египтянин в феске на затылке, с каким-то внушительным золотым шитьем, – персона, довольно важная в деле осмотра. Но сириец, взявшийся быть нашим чичероне, не смутился его решительным отказом, и после двух минут непонятных нам переговоров на их собачьем языке вдруг оказалось, что и день тот, и час тот, только нужно было вынуть нечто из кармана для успокоения совести ретивого смотрителя.
Роскошь и вкус внутреннего убранства дворца поистине достойны потомка халифов. Полы из редкой деревянной мозаики, отделанной и выполированной как самая дорогая мебель, громадные хрустальные люстры, прямо из парижских фабрик, удивительных узоров, баснословной цены, висят целыми десятками; колоссальные венецианские зеркала в старинных золотых рамах затейливой резьбы покрывают собою стены; потолки – настоящий музей лепных мавританских арабесок… А диваны и кресла бесчисленных зал, обитые какими-то невообразимо-прелестными атласами ярко-желтых и всяких других оригинальных колеров, усеянных пестрыми букетами неподдельного восточного вкуса, заставляют засмотреться на себя даже такого равнодушного к внешнему декоруму человека, как я, грешный.
Характернее и великолепнее всех круглая большая зала под стеклянным куполом, вся в зеркалах и диванах. Хороши по своей фантастичности и спальни гарема.
Хедив Измаил, этот новый, хотя и не особенно премудрый, Соломон, окончательно разоривший своими европейскими затеями и своим азиатским великолепием эту несчастную африканскую страну, имел у себя ни более ни менее как тысячу жен и конкубин, и, конечно, для каждой нужно было устраивать приличную ей обстановку.
Портреты старых хедивов, вопреки строгим правилам Корана, украшают залы зараженных европейским нечестием вице-королей Египта. Мехмет-Али, славный родоначальник их, глядит со стены неумолимо-грозным властителем и разумным хозяином земли своей. Сановитым и смелым победителем-воином смотрит и сын его Ибрагим-паша, завоеватель Сирии. В красивом же лице Измаила виден только один себялюбивый и сладострастный роскошник.
Единственный вид на гавани Александрии, полные пестроты и движения, на ее набережные, на ее чудное море – с великолепной мраморной террасы Рас-эль-Тина. Отсюда только можно рассмотреть хорошо и ясно понять удивительные удобства Александрии как торгового порта.
Сухая, лишенная всяких побочных рек, долина Нила, прорезаемая одною громадною артерией этой реки-колосса, при впадении своем в море обращается, напротив того, в целую перепутанную сеть бесчисленных рукавов, проток, озер, заливов, искусственных каналов, разделенных длинными косами земли, мысами, островами, полуостровами, которые тоже представляют из себя настоящий лабиринт своего рода.
Эта-то страна вод и болотистых низин, ограниченная крайними рукавами Нила, известна в истории под именем египетской Дельты. Большое озеро Мареотис, соединенное с Нилом каналами и засоренными протоками, составляет самую западную часть Дельты, и, строго говоря, даже находится вне пределов теперешнего крайнего рукава Нила, Розеттского… Озеро это только узким перешейком отделяется от моря точно так же, как немного восточнее его, отделяется от моря такою же узкою косою озеро-залив Этро, прежнее устье Канопийского рукава, еще восточнее, между Розеттским и Дамиеттским рукавами, озеро-залив Бурлос и, наконец, сейчас же за пределами Дамиеттского рукава, самое обширное залив-озеро Мензеле, через которое уже прорезает свое русло Суэцкий канал.
Весьма вероятно, что все эти озера-заливы не что иное, как расширившиеся устья рукавов Нила, частью уцелевших, частью уже засорившихся, и что все эти косы, мысы, островки, отделяющие их, будто плотины, от моря и обращающие эти озера в безопасные гавани – не что иное, как накопившиеся в течение тысячелетий песчаные или илистые перекаты, нанесенные на рубеже своего постоянного встречного натиска с одной стороны – волнами Нила, а с другой стороны – волнами моря.
Александрия возникла именно на одном из таких узких перешейков, омываемых с юга озером Мареотисом, а с севера – двумя своими морскими гаванями, прикрытыми островом Фаросом.
Может быть, в целом мире невозможно было выбрать места, более способного сделаться царицею всемирной торговли, как этот маленький архипелаг заливов и островов, через который громадный материк Африки, с ее золотом и слоновою костью, открывал в вольное море единственный свой природный путь – русло Нила, прорезавшее от юга к северу всю эту недоступную часть света. В то же время Александрия была почти таким же естественным портом и для западных стран Азии, для богатой пряностями Аравии, для Сирии и Финикии, которой торговлю она унаследовала.
Со стороны Европы к ней точно так же тяготели самые образованные и самые предприимчивые народы Средиземного и Черноморского Юга… Словом, Александрия составляла собою узел, связывавший торговлю трех частей света, то есть почти всех без исключения действовавших тогда государств и народов мира.
Гениальный взгляд великого македонского завоевателя сразу постиг это будущее значение города, который должен был возникнуть у устья Нила, на распутье трех материков, на водоразделе Индийского и Атлантического океанов.
Вид на Александрию и колонну Помпея
На пути своем в Ливийскую пустыню, где Александр хотел посетить знаменитый оазис и храм Юпитера Аммонского, древнего родоначальника египетской мудрости, он был поражен торговыми удобствами местности, лежавшей около небольшого селения Ракотис, и заложил тут новый «город Александра», который должен был стать преемником богатства и славы только что разрушенного им Тира. Молодой царь при себе велел разбить улицы будущей Александрии по плану славного тогда архитектора Динократа, типичного представителя тех колоссальных творческих замыслов древности, которым удивляется даже ничему не удивляющийся новый век наш. Этот возобновитель сожженного храма Дианы Эфесской, еще ранее постройки дворцов и портиков Александрии, предлагал Александру Македонскому создать нерукотворный памятник его подвигов, который бы затмил собою все известные тогда чудеса света, всякие лабиринты и колоссы родосские; он вызывался обратить в гигантскую статую царя-завоевателя всю гору Афон, вырезав ее так, чтобы на одной руке царя покоился город с 10 000 жителей, а из другой руки низвергалась бы с горы в море большая река, соединяющая в себе все горные ручьи Афона.
Из Рас-эль-Тина мы поехали осматривать те немногие памятники древности, которые уцелели в Александрии от бесчисленных исторических разгромов и от цивилизованного хищничества новейших владык Египта, французов и англичан. Все, что можно было откопать, выкрасть и увезти из египетских древностей Александрова города, – все бесцеремонно выкрадено и увезено во имя великих целей науки. Недавно еще набережная Александрии у «старого порта» украшалась двумя знаменитыми обелисками «клеопатровых игл», из которых одна, впрочем, лежала на земле. Их теперь и следа нет. Обе, кажется, увезены в Англию. Единственная сохранившаяся здесь достопримечательность древности – «колонна Помпея». До нее нужно добраться, проехав весь город, так как она тоже находится на берегу старого порта, где во времена оны сосредоточивались все прославленные в летописях дворцы и храмы Александрии. Новый город стал распространяться более к западу, по соседству нового порта и канала Махмуда, оставляя в покое груды тысячелетних развалин. Таким образом, настоящая историческая Александрия, древний город Птолемеев, теперь очутился уже как бы «за городом». Колонна Помпея – это стройный столб из цельного красного гранита, футов до 100 вышины, с превосходной скульптированною капителью; когда-то венчавшей его статуи уже давно нет. Столб этот настолько обширен (капитель его около 17 футов в поперечнике), что консулу Бонапарту, победителю при пирамидах, можно было устроить на его высоте завтрак на 12 приборов; матросы французских кораблей так ловко приладили кругом лестницы, что новый французский Цезарь без всякого труда мог взойти наверх и попрать своими стопами победителя монумент злополучного Помпея, некогда также попранного стопами другого победителя, Цезаря Римского.
Впрочем, как всегда бывает со всякими памятниками древности, ученые оспаривают его право именоваться колонной Помпея и, кажется, довольно основательно, потому что на нем найдена греческая надпись с посвящением «непобедимому Диоклетиану». Император Диоклетиан действительно взял возмутившуюся против него Александрию после восьми месяцев жестокой осады и буквально предал ее огню и мечу.
Колонна Помпея стоит на самом высоком месте Александрии, владычествующем над всею окрестностью. Кругом нее, на огромном пространстве, могилы древних веков. Она воздымается среди этих бесчисленных гробовых камней истории, как громадный одинокий крест, осеняющий собою на поле битвы целые полчища неведомых людей, погибших и погребенных друг на друге.
Развалины и мусор кругом на целые версты. Новое магометанское кладбище, с его пошатнувшимися в разные стороны стоящими плитами в чалмах, тоже, кстати, приютилось на этом общем прахе тысячелетий.
Старая роскошная Александрия Птолемеев с сквозными мраморными портиками ее площадей, с ее великолепными театрами, цирками, дворцами, уступавшими в богатстве только одному Риму, с чудесами света, ее когда-то наполнявшими, со всеми этими серапеумами, музеумами, гимназиями, цезареумами, хранившими в себе бесценные сокровища древнего искусства и древней мудрости, обратилась теперь в один сплошной печальный некрополис – город мертвых. Неподвижные, будто неживые, букеты алоэ да такие же неподвижные стволы высоких запыленных пальм, одиноко разбросанных среди гробов и развалин, придают еще более грустной пустынности этому грустному и пустынному пейзажу.
Колонна Помпея в 1862 г.
В глубине необозримых груд мусора – опять могилы. Целые лабиринты катакомб, вырытых в неведомые времена неведомыми народами, может быть, христианами первых веков, может быть, еще древними фараонами, строителями пирамид, извиваются в недрах этой исторической почвы. Туземные жители уверяют, что катакомбы идут под всем Старым городом, что они тянутся даже до древнего Саиса, до самого Каира.
Восточному воображению, как известно, нет пределов. Мы полюбопытствовали осмотреть спуск в одно из таких таинственных подземелий: колодезь в виде круглой черной трубы с выбитыми в стенах уступчиками для ног и рук опускает вас в целый ряд темных и низеньких комнат, очевидно, служивших убежищами в дни опасности. Без свечи ничего там не разглядишь, хотя и разглядывать нечего, кроме голых каменных стен. Большая часть ходов уже завалена. Некоторые подземелья служили цистернами для воды, которая почти совсем не испарялась из этих прохладных, отовсюду закрытых вместилищ. Водой этою запасались один раз на целый год во времена разлива Нила, и особые подземные каналы проводили в цистерны воды питавшего их Канопийского рукава.
В ближайшем соседстве с Помпеевой колонной видны основания римского цирка и хорошо сохранившиеся развалины башни, которую также называют здесь римскою, но, кажется, с таким же правом, с каким колонна называется Помпеевой. Во всяком случае, это очевидный остаток древних укреплений Александрии. Стены ее, несколько раз раздвигавшие свои пределы, в цветущие века Александрии, когда население ее доходило до 600 000 человек, охватывали собою такое пространство, сравнительно с которым место, занимаемое нынешней Александрией, кажется совсем ничтожным.
Когда Амру, полководец халифа Омара, взял приступом Александрию, он нашел еще в ней 4000 дворцов, 4000 бань, 400 мест для общественного увеселения и 12 000 садов. А это было далеко не такое цветущее для нее время, как при Птолемеях.
Знаменитая Александрийская библиотека, заключавшая в себе 700 000 томов драгоценных древних рукописей, помещалась большею частью при так называемом Музеуме – академии муз своего рода, всецело посвященной наукам и искусствам и составлявшей громадное отделение царских дворцов; в Музеуме этом, основанном Птолемеем Сотером, не только были устроены обширные залы, крытые галереи, сады, фонтаны, для бесед и прогулок обучавших здесь философов и их учеников, но и обеденные комнаты для них, и комнаты для отдыха, настоящая пританея мирным жрецам науки. Меньшая половина всесветной библиотеки помещалась в другом еще более славном святилище Александрии – Серапеуме, находившемся в западной части города. Этот храм Сераписа возвышался на одном из холмов Александрии, среди громадного мраморного пьедестала, сходившего ста ступенями во все четыре стороны. Внутри его стоял колоссальный идол бога Сераписа, а кругом шли колоннады для прогулок, украшенные лучшими произведениями греческой скульптуры, залы громадной библиотеки и разные другие принадлежавшие к нему учреждения. Величественная красота этого храма приравнивалась современниками только к римскому Капитолию.
Серапеум и Музеум унаследовали ту таинственную мудрость древних иерофантов Египта, которою славился некогда Гелиополис и которая воспитывала старых философов Греции. Тот же Серапеум стал последним очагом издыхавшего язычества, когда оно, в тесном союзе с эллинской философией, отчаянно боролось с нарождавшимся христианством, усиливаясь тонкою диалектикою ума одолеть всесильную религию любви и братства…
Целые школы славных ученых возникли и действовали в портиках Серапеума и Музеума, черпая знание из неистощимых книжных сокровищ, собранных здесь изо всех стран мира. Впоследствии эти школы побежденных философов язычества постепенно смешались с торжествующим учением христианства и придали ему тот полемически-философский и учено-догматический характер, которым отличались времена вселенских соборов.
Евклид и Эратосфен воспитались в библиотеке музея точно так же, как Ориген или Афанасий Великий…
Знаменитая Александрийская библиотека, в которой, по наивному выражению современников, «собраны были вместе души всех тех, кого люди почитали мудрыми», сожжена была два раза: сначала – при Юлии Цезаре, во время его войны с Клеопатрой, потом – при халифе Омаре; в первый раз погибло 400 000 томов, во второй – до 700 000, итого более миллиона книг!.. Летописцы уверяют, будто 4000 бань Александрии, топившиеся по повелению Амру книжными сокровищами великой библиотеки, едва могли сжечь все рукописи Музеума и Серапеума в течение 6 месяцев!
Во дворцах Птолемеев, при которых был устроен музей[29], находились также гробницы их и великого основателя города. Птолемей Лаго перенес в Александрию из Вавилона останки македонского завоевателя и положил его в золотой саркофаг, который впоследствии был похищен одним из его преемников и заменен хрустальным. Арабы долгое время поклонялись в Александрии гробу «великого царя и пророка Искандера», к которому стекались толпы из разных стран.
Но саркофаг этот, найденный французами в одной из мечетей Александрии и попавший потом в Британский музей Лондона, оказался с иероглифическими надписями одного из фараонов египетских, а вовсе не македонского царя.
На днях в Саиде, древнем Сидоне финикиян, найден мраморный саркофаг со скульптурным изображением битвы при Арбеллах и с мумией внутри. Он объявлен гробом Александра Македонского и перевезен теперь в Константинополь, куда уже направляются известные европейские археологи для расследования этой замечательной находки.
Очень может быть, что гроб основателя Александрии попал в Сидон во время постоянных усобиц между царями египетскими и сирийскими.
Канал Махмудия в Александрии вечером. С картины Л. Белли, 1868 г.
Во всяком случае, мы уже не могли поклониться праху великого завоевателя древности в основанном им славном городе… Удрученные могильными впечатлениями этого громадного исторического кладбища, в мусоре которого погребено столько славы народов и столько человеческого гения, мы спешили отдохнуть и глазами, и душой в той благодатной местности Александрии, где за прохладными водами канала Махмудие стелются ее сплошные сады, несомненные преемники 12 000 садов, когда-то найденных здесь победителями-арабами.
Русский человек, привыкший в начале своего апреля к таянию снегов, разливу вод, потопу грязи, не может не ощущать какой-то наивной младенческой радости, внезапно очутившись среди волшебной роскоши южной природы, уже кишащей в то время всякими цветами и плодами.
Мы катились в покойной коляске по прекрасным мостовым Александрии, вдоль канала Махмудия, этой жизненной артерии, питающей город водами Нила и всегда переполненной шумною жизнью людей и животных…
Уж и теперь в нем толпами купаются черномазые детишки и бесцеремонные египетские жены и девы, конечно, из простонародья. Они, кажется, чувствуют, как малопривлекательны они, как мало внимания обращает на их обезьяньи формы, к утешению их целомудрия, равнодушный глаз прохожих и проезжих. Большие египетские буйволы, просвечивающие своею голою розовою кожею сквозь едва заметную шерсть, совсем не похожие цветом на черных буйволов Европейского Юга, с большим философским спокойствием и с безмятежным наслаждением сибарита тоже принимают освежительную ванну нильских вод, забравшись в канал выше шеи и неподвижно высунув наружу свои раздутые храпки. Они не тревожатся даже шумом пробегающих мимо маленьких проворных пароходиков, полных пестрого народа, что снуют, словно водяные паучки, взад и вперед по гладкой поверхности канала.
И европейская толпа тут везде, или, вернее, разодетая по-европейски толпа, веселая, говорливая, щеголеватая; у всех довольный, здоровый и сытый вид. Должно быть, живется недурно в старом городе Птолемеев всем этим обафриканившимся французам и офранцузившимся азиатам.
День уже склонялся полегоньку к вечеру, и в остывающих, радостных лучах его какими-то кущами рая стелились вокруг нас, полные цветов и ароматов, чудные сады юга. Громадные деревья неведомого вида, неведомых названий сверкают из чащи густой зелени то яркими звездами, то пушистыми кистями и гроздьями своих изумительных цветов, и желто-золотых, и малиновых, как бархат, и кроваво-алых. Шелковицы стоят облитые спелыми ягодами, белыми, черными, красными, обсыпав ими на далеко кругом и зеленую траву. Кудрявые акации – все как невесты в подвенечном уборе, в душистом девственно-белом снегу.
Широколапые, плечистые, во все стороны изломанные уроды гигантского кактуса, все в колючих бородавках, с чудовищно-растопыренными пальцами, вздутые, как тыквы, расплющенные, как доски, ветвистые, как рога столетнего оленя, огораживают и защищают своим оригинальным, непроходимым забором, будто сказочные драконы в волшебном саду Черномора, всех этих сверкающих красавцев и красавиц растительного мира. А над этою сплошною областью цветов и зелени поднимаются высоко в самое небо, как минареты священных мечетей над скромными куполами и плоскими крышами восточного города, одинокие пальмы.
Войдите в эти сады и подышите сладостным воздухом их. Везде почти тропический пейзаж: гигантские, ощетинившие свои острия кусты алоэ, будто вырезанные из тяжелого железа, сплошные рощи бананов, обремененных переспелыми плодами, с оборванными пожелтевшими листьями, букеты бесконечно длинных, бесконечно гибких бамбуков. А внизу сплошные ковры, корзины, горы цветов, розы целыми ползучими и вьющимися стенами, белые, чайные, темно-малиновые, почти черные, окружают чудными сквозными ширмами, расстилаются душистым колыхающимся пологом – над тенистыми мраморными балкончиками, террасами и живописными галерейками потонувших в зелени хорошеньких дач, укрывшихся от южного солнца и густыми решетками своих прохладных окон, и надвинувшимися шатрами деревьев.
Мы посетили несколько частных садов и под конец заехали отдохнуть в сад хедива, открытый для общественного гулянья. Большой павильон его в арабском стиле весь оплетен кактусами и окружен в несколько рядов, сходящих ступенями вниз, кустами алоэ всевозможных пород, самой разнообразной и оригинальной окраски. У подножия – тихий прудок, покрытый цветущими водяными растениями, в нем живописно отражается жадно-теснящаяся к его влаге молодая рощица бананов. В саду всякие редкости: древовидная datura[30] прямо в грунте, как наша сирень, и уже подняла к знойному африканскому небу свои сквозные, как индийская кисея, хрупкие, как тончайший хрусталь, многочисленные белые бокалы, упругие от распирающей их изнутри таинственной силы. Олеандры закрыли своими сплошными пахучими букетами малейший свой листок и горят каким-то нежным розовым пламенем, словно жертвенник весне, зажженный лучами зари, этой «златой, с перстами пурпурными, Эос».
Латании и зонтичные пальмы величиною с нашу яблоню и их толстые красные стволы, голые как кость, уже несут на себе тяжеловесные кисти недозревших, похожих на сливы, ягод, выбивающиеся из тех таинственных недр, откуда разрастается во все стороны широкими веерами и зелеными зонтиками весь тенистый шатер их громадных листьев.
Древовидные кактусы в форме канделябров строго геометрической правильности, покрытые не только обычными колючками своими, но и настоящими мягкими листьями, стоят в торжественном величии, будто колоссальные подсвечники этого зеленого храма Божьего. Все то, одним словом, что мы привыкли видеть в наших европейских оранжереях крошечными, чахлыми экземплярами в горшках и кадках и за что в то же время мы готовы у себя платить безумные деньги, здесь, в знойном воздухе Африки, в роскошно насыщаемой водами Нила могучей почве ее, растет вольным ростом прямо под открытым небом и прямо в сырой земле, достигая невероятной красоты и невероятных для нас размеров.
Мы выпили в кофейне по стакану тамарина, прохладительного местного напитка из сока плодов, да по чашке неизбежного арабского кофе, восстановляющего силы лучше всякого вина, и поспешили на пароход.
Ночь уже наступала, и пришлось возвращаться в темноту по сильно взволнованному морю. Наша парусная шлюпка все время неслась лежа на боку, едва не черпая воду, но зато с изумительною скоростью. Черные эфиопы, ею управлявшие, едва успевали сторониться от тучи других таких же крылатых морских птиц, пересекавших нам путь, нагонявших и встречавших нас.
Но опасны были не они, а громадные, краснобокие чудовища, пыхтевшие клубами пара от едва сдержанного бега, врезавшиеся напролом в тесные воды гавани, кишевшей судами, как садок рыбою.
По дороге мы встретились и поговорили несколько минут с агентом нашего Русского общества пароходства и торговли, который не захватил нас на пароходе и возвращался теперь в город на своем хорошеньком и проворном ялике. Он сообщил мне необходимые сведения об общем приятеле нашем, жившем в Александрии, которого я должен был видеть завтра.
Долго беседовать было невозможно, потому что обе наши лодки качало и било друг о друга немилосердно. Ялик агента с его отчаянно треплющимся флагом мгновенно потонул в темноте. Впереди нас, среди смутного полчища кораблей, мрачно вырезался огромный черный призрак нашего парохода, что неподвижно дремал на якорях, мигая будто сонными глазами, своими красными фонарями. Там мы нашли в ярко-освещенной столовой, за чаем и вином, веселую компанию моряков, свежие газеты, свежие новости из Европы и, что было всего нужнее, свежие постели, на которых так хорошо выспались мы после целого дня скитаний по африканскому зною.