Скифы и эллины. – Хамсин, «ветер 50 дней». – Первое впечатление Африки. – Гавань Александрии. – Египетская толпа.
Палуба парохода «Цесаревич», на котором мы ехали, все теснее и теснее наполняется народом… Несколько суток открытого моря без остановки, без развлечения, нагнало хандру на многих и многих загнало в каюты…
Но вот, в радостном чаянии берега, в сладком предвкушении конца этого бесконечного качания по волнам, все выползли, оживленные и полные любопытства, из разных таинственных уголков широко вместительного парохода на вольный свет Божий. Даже невозмутимые в своем спокойствии мужички-богомольцы в валеных котах, в теплых ваточных шапках, в русских рубахах с поясками, до сих пор исключительно поглощенные непрекращавшимся чаепитием из медных чайников, под сенью растянутых тентов и в прохладной глубине трюма, – и те с чего-то вдруг оправились, вымылись, опрятно расчесали друг другу большими грубыми гребенками перепутанные патлы волос и бород и уставились теперь, будто приготовились к какому-нибудь великому празднику, около борта парохода.
Но греков, греков набралось больше всего, больше даже, чем серых черкасских быков, что заполонили собою трюмы и середину палубы и которых мы везли из привольных зеленых степей Малороссии в гостинец сожженной солнцем Африке.
Греки одеваются удивительно пестро и удивительно тепло! Ярко расшитые цветные курточки неведомо зачем напялены в обтяжку одна на другую, сначала узкая, как фуфайка, с белыми широко вздутыми рукавами, поверх ее изящная безрукавка, еще сверху какая-то коротенькая накидочка… А внизу широчайшая, хотя и очень коротенькая, бабья юбка с неисчислимым количеством складок, перевязанная вместо пояса целою шалью. На ногах – плотные теплые ноговицы из шерсти выше колена, плотные башмаки… Красивые курчавые головы обмотаны бабьими платками, будто у московских торговок на базаре в морозный день…
Посмеиваются, удержаться не могут, наши простодушные бородачи, глядя с снисходительным презрением на этот потешный заморский маскарад.
– Совсем по-бабьему нарядились!.. А ведь тоже мужчины… И народ молодец!.. Что за оказия!.. – громко дивятся они.
Дивлюся, поистине, и я. От какого холода прячутся они в свои тяжелые фустанеллы[23], во все эти намотанные друг на друга куртки и платки?.. Летний зной стоит в воздухе, солнце печет с утра до ночи, деревья зеленеют и цветут целую зиму, а они кутаются в шерсть, будто какие-нибудь эскимосы… И вот ведь что изумительно: закавказец, житель такого же жаркого юга, тоже ведь не вылезает круглый год из своей бараньей папахи, из своих суконных бешметов и мохнатой бурки… И бедуин, туземец горячих пустынь Африки и Азии, как убедился я потом, тоже никогда не разлучается с своими шерстяными одеялами, в которые он умеет драпироваться так живописно, да еще под одеялами этими, под своим типическим бедуинским плащом, носит всякие балахоны и куртки…
Значит, не так еще тепло и безопасно на этом ярком юге, чарующем, как райская греза, нашего брата, неопытного северянина.
Но вот чего я не могу постигнуть: где же тот античный грек «Одиссеи» и «Илиады», изображенный потом в статуях Фидиями и Праксителями, что ходил и плавал полуголый с одной простыней на плече, почти босыми ногами и почти с открытой головой по этим самым морям и землям? Не изменился же настолько к худшему климат Эгейского и Ионийского моря, Пелопоннеса и Аттики?
Мифология греков свидетельствует о совершенно противном. Она ясно говорит нам своими легендами, какая суровая дичь лесов и болот наполняла древние страны эллинов, когда центавры вооружались стволами сосен, а Геркулес, одетый звериною шкурою, выгонял каледонского вепря на поле, покрытое снегом.
Но если современный грек жмется от холода на своем горячем солнце, то зато молодые гречанки, с грациозно взбитыми вверх змеями тяжелых кос своих, все сверкают, будто лаком первого весеннего листка, своими черными глазами, белыми смеющимися зубами, румяными губками…
В них еще горит солнце классического юга.
Публика первого класса, однако, далеко не одна туземная. Тут у нас типические образчики всех племен и народов. И итальянский импресарио, вечный путешественник и вечно юный старец, до сих пор усердно поклоняющийся языческим божествам любви и жизненной радости; он декламирует нам не то по-французски, не то по-итальянски восторженные монологи театрального пошиба, воспевая прелести юга. И тяжеловесный белобрысый тевтон, представитель какой-то крупной коммерческой фирмы, торгующий в Египте, весь сияющий самодовольством, в белоснежном белье, в костюме с иголочки, ворочающий своим дубовым языком исковерканные французские фразы, будто камни булыжника. И англичане, и левантийские сирийцы, только русских никого, кроме нас с женою. Один из левантинцев, одинаково свободно, но и одинаково скверно говорящий, как все вообще левантинцы, чуть не на всех языках мира – по-французски, по-итальянски, по-английски, по-гречески, по-турецки, по-арабски, – давно уже увивался около нас и незаметно стал нашим чичероне, что оказалось очень кстати, с приближением к Александрии, знакомой ему, как родной дом.
Гиза. Пирамида Хеопса и Сфинкс
Александрии еще не было видно, как уже мы ощутили Африку. Горячий, желтовато-песчаный туман несся к нам навстречу, закрывая голубое небо, и его стремительный напор увеличивался еще больше быстрым бегом парохода. Это знойное дыхание африканских песков даже здесь, среди беспредельной водной равнины, проносившей нас на хребтах своих упругих волн, каким-то угаром охватывало голову и болезненно сдавливало грудь… В висках что-то начинало биться, будто перед обмороком, и сердцу делалось так тяжко и тоскливо.
– Это хамсин!.. Беда, если он только что начинается… – объяснил нам сириец. – Никуда нельзя будет выехать… И дома сидеть, и то тяжело… Он оттого и называется хамсин, что дует 50 дней сряду.
Нечто подобное я испытывал когда-то в Швейцарии, на озере Четырех Кантонов[24], когда меня захватил на пароходе, не доезжая Флюэлена, пресловутый швейцарский фен, этот дальний отголосок итальянского сирокко и африканского хамсина.
Но хамсин, конечно, похож на фен столько же, сколько солнце Африки похоже на германское солнце.
Однако нас скоро успокоил грек, живущий в Александрии и только всего две недели выехавший оттуда. Хамсин оказывался при своем последнем издыхании, и, по словам александрийцев, через день-два следа его не будет.
Пока капитан и публика парохода были всецело поглощены лицезрением и обаянием налетевшего на нас злого духа Африки, буфетчик парохода занимался втихомолку гораздо более практичным делом, по-видимому, вполне ему обычным, да, кажется, нисколько не возмущавшим и доброго нашего капитана… Какие-то бочонки и корзины падали, вероятно, невзначай, за борт парохода и, покачиваясь будто колыбель младенца Моисея на волнах Нила, тихонько уносились течением к невидимому еще берегу, откуда давно уже плыла на вас затерянная в бесконечном просторе вод маленькая смелая лодочка…
Сброшенная контрабанда неспешно подбиралась на наших глазах на дно лодочки и благополучно отправлялась себе домой в какую-нибудь уединенную береговую бухточку, где нет ни таможни, ни полиции, ни досужего глаза любопытных…
– Александрия! – вдруг радостно крикнуло несколько голосов. Я долго не мог разобрать, что такое видят они и что их радует. Глаз моряков в этом отношении – настоящий глаз орла, который из-под облаков разглядывает мелкую пташку в траве… Наконец и я стал подозревать что-то вроде белой колокольни, какую-то башню, ярко облитую солнцем и вырезавшуюся на голубом небе. Порывы хамсина улеглись по мере приближения нашего к берегу, и горячее небо опять глядело на нас своею глубокою беспорочною синевой… Одни уверяли, что это видна колонна Помпея, другие – что маяк… Земли, однако, еще не было, и белая башня довольно долго возвышалась прямо из далеких бездн моря…
– Земля видна! – закричал кто-то с капитанской рубки, на которую теперь забрались даже все наши дамы.
Чуть заметная, будто пером проведенная, желтоватая линия слабо блеснула на горизонте, между синею равниною моря снизу и синим куполом неба сверху…
Вот, наконец, и Африка!..
Удивительно странное чувство испытываешь при этом первом, совершенно объективном взгляде на давно знакомые, давно жившие в душе и голове вашей, но никогда еще не виданные вами, крупные картины мира.
Гавань Александрии. С почтовой открытки
Вот она, наконец, эта древнейшая и дряхлейшая часть света, прожившая под солнцем столько тысячелетий, что кожа ее народов успела сделаться от наследственного загара черною как уголь. Вот она – маститая учительница грека и римлянина, родина египетского жреца-философа и карфагенского мореплавателя. Страна, которая была великою, роскошною и славною еще в те дни, как зачинались первые, тонущие в тумане времен, пастушеские мифы Библии; которой династии насчитывали уже многие тысячи лет, когда едва занималась историческая заря самых древних и давно уже погибших царств Древней Азии.
Чуть заметная полоска песков, еле приподнятая над уровнем моря, – и ничего более… Подумаешь, что это видишь тонкие очертания африканского берега на какой-нибудь громадной карте, а вовсе не живую Африку лицом к лицу.
Движения парохода перестали замечаться при стихшем ветре, при улегшемся волнении моря, и теперь всей нашей пестрой публике, безмолвно теснившейся на рубках и вдоль борта, казалось, что мы стоим на месте, а что низкий берег Африки плавно и быстро надвигается на нас…
Домов Александрии издали почти не видно за лесом корабельных мачт, наполняющих ее гавань. Только белая башня маяка да желтовато-белые четырехугольные выступы фортов ярко выделяются на окружающей их синеве неба и вод. Укрепления разбросаны и в стороне от Александрии по низкому берегу. Справа от города возвышает над морем свои характерные стены Ассре-Ниль, заброшенный загородный дворец хедивов, отбитый у них всемогущею пустынею и теперь похороненный в песках ее.
Этот низкий желтый берег с надвинувшимися на него песками показался мне настоящим берегом Африки, когда я увидел вдруг в первый раз, рядом с лесом мачт, целый лес финиковых пальм с букетами их высоко приподнятых громадных листьев.
До нынешнего дня я видел только пальмы Северной Италии, рощи Сан-Ремо и Вордигеры. Но это – пальмы-игрушки, пальмы-карлики, сравнительно с стройными колоссами африканских лесов.
Пальма и Африка также нераздельны в представлении, как Африка и песок, Африка и зной солнца и синее небо. Передо мною теперь были и залитое солнцем синее небо, и желтый песок, и неподвижные стволы пальм: ощущение настоящей Африки охватило меня, и я уверовал теперь как-то всем организмом, что действительно вступаю наконец в знойное царство хамитов.
Египтянин-лоцман на парусной шлюпке ловко и быстро проскочил нам навстречу сквозь чащу кораблей и пароходов.
Хотя глубина Средиземного моря даже под самым берегом Александрии не меньше шести сажен, но вход в Александрийскую гавань у моряков считается опасным, так что самый опытный шкипер не войдет в нее ночью, а переждет на якоре. В «свежую погоду», как моряки называют то, что у нас зовется бурею, – корабли тоже избегают входить в пристани Александрии. Виною этому гряды подводных камней, загораживающих вход. Конечно, их нетрудно было бы взорвать порохом. Но осторожные хозяева Египта рассчитывают, что слишком свободный вход чужих броненосцев в их знаменитый город во многих случаях был бы не особенно желателен для них.
Вот мы минуем мол из грубо наваленных друг на друга камней, что отрезает далеко выдающимся волнорезом темно-синюю зыбь открытого моря от тихой водной скатерти Александрийского порта.
Гавань Александрии. Корабли на стоянке в доке
Теперь Александрия вся перед нами, как на развернутой картинке. И маяк, и характерная колонна Помпея, и роскошный дворец Рас-эль-Тин среди своих садов и террас, спрятавшийся за береговые форты.
Набережная франкского квартала, хотя и загораживаемая лесом мачт, хотя еще хранящая на себе явные следы недавнего разрушения английскими бомбами, живописным полукольцом своих белых домов охватывает задний план просторного голубого бассейна, в котором черно-красные могучие корпуса пароходов стоят рядами, притянутые цепью к плавучим бочкам, будто лошади на коновязях какой-нибудь гигантской конюшни. Тут и громадные океанийцы, перебежавшие из Америки и Азии и только что выкинувшие на берег целые населения, тут и все флаги неутомимой, вечно соперничающей Европы.
Теперь, помимо лоцмана, на нас кидаются со всех сторон ялики, шлюпки, баркасы.
Обезьяна в красной феске, опрокинутой на затылок, с красною надписью на груди, видно чуть не за версту – «Police» – маневрирует, однако, с очень внушительным видом вокруг нашего парохода, испускающего свои последние отрывочные крики, и не дозволяет никому приблизиться к нам, пока на нашей палубе не появятся чиновники таможни и карантина. Пока капитан и матросы поглощены обычною работою закидыванья якоря и подтаскиванья парохода к «своей» бочке, всякие начальства, наши и туземные, агенты Общества русского пароходства, чиновники консульства, египетские таможенные с восточною бесцеремонностью прочищают себе путь через осадившую нас флотилию лодок на своих щегольских яликах, убранных коврами, под сенью национальных флагов.
Но я весь глазами и ушами потонул в этой оригинальной толпе, шумно колыхавшейся на своих маленьких лодочках там внизу, под вздутым боком нашего огромного парохода.
– Беларапы-то, беларапы! Гляньте-ка сюда, Фаддей Сидорыч!.. – вдруг раздался среди непривычных и непонятных гортанных звуков чужеземщины радостно-изумленный голос родной калужской бороды.
Все наши мужички-богомольцы сбились к борту парохода и обратились в одну бесконечно недоумевающую и бесконечно довольную улыбку, созерцая со своей степенной и хозяйственной точки зрения всю эту кишащую и кричащую египетскую дрянь, босоногую, полуголую, с обезьяньими лицами, в долгополых бабьих балахонах, с бабьими платками, намотанными на голову, будто для святочной потехи.
Весело было и мне глядеть на эту яркую восточную пестроту, на это шумное и суетливое многолюдство встревоженного человеческого улья, в котором мы вдруг очутились после долгих дней однообразной и немой пустыни синих вод и синего неба.
Ярко раскрашенные красно-желтые, зеленые и белые лодочки, разноцветные флаги отелей и консульств, их выславших, разноцветные чалмы и одежда народа, в них набившегося, даже разноцветные лица этого народа, от обычного белого лица александрийского туземца до коричневого алжирца, до серо-пепельного араба, до черного негра, лоснящегося как только что вычищенный ваксой сапог, – все это придает необыкновенно оживленный и типический вид окружающей нас картине.
Вид порта Александрии. С картины В. Курдуана, 1868 г.
Посланцы многочисленных отелей протерлись на своих яликах вперед всех других и оглушают нас своими зазываниями: «Hôtel Abbat», «Hôtel du Canal», «Hôtel des Princes!» – вопят они грубым гортанным выговором, обращая воздушный h muet[25] французов в самое неподдельное русское «ха».
Но они не только надоедают вашему уху, они также назойливо мозолят и глаза, потому что у каждого из них вся грудь от плеча до плеча вышита теми же издалека кричащими надписями: «Hôtel Abbat», «Hôtel du Canal de Suez», «Hôtel d'orient» и т. д… Это не только живые, но и громко кричащие и отчаянно снующие всюду вывески гостиниц.
Вдруг все помутилось и смешалось в неизобразимый хаос… Африка бросилась на приступ нашего злополучного парохода, потому что чиновники таможни окончили свой досмотр, и «Police» отчалила на своем казенном ялике. Черные, коричневые и белые лица лезли друг через друга, по плечам, по головам, цеплялись за снасти, перекидывались прямо через борт парохода, чтобы обогнать тех, которые поднимались по трапу… Кулаки гневно взмахивали, лица искажались гневными гримасами, все кричало, ругалось, толкало, махало руками, опрокидывало друг друга и само опрокидывалось. Висячая лесенка трапа и борта парохода трещали от этого неистового напора и, казалось, вот-вот загремят сейчас вниз вместе со всею этою уцепившеюся за них и на них висящею толпою. Бедные чемоданы наши, выгруженные целою кучею из глубоких недр трюма, расхватывались первыми дерзкими руками, без спросу и торгу, неистово тащились к борту и, словно неоспоримая, законная собственность этих нагло напавших на нас губастых обезьян, шлепались оттуда вниз на качавшиеся будто в страшную бурю баркасики, рискуя гораздо вернее попасть на дно моря, чем на дно лодки. Десятки других жадных рук силой отбивали эту драгоценную добычу у них на ходу, подхватывали ее даже в воздухе и торопливо спасались с нею в другую сторону к своим лодкам, пока еще более счастливые или еще более наглые не вырвали ее в свою очередь из их рук.
Огорошенным этою внезапною африканскою атакою злополучным пассажирам «Цесаревича» оставалось только безмолвно хлопать глазами, с изумлением оглядываясь то направо, то налево, чтобы следить с бессильным соболезнованием за мытарствами своих сундуков, чемоданов и саквояжей… Африканцы, овладевшие нашими пожитками, были вполне уверены, что мы сами разыщем их и волей-неволей очутимся в их лодках. Но самые дерзкие не довольствовались пожитками, они хватали так же бесцеремонно и самих пассажиров и насильно тащили их к своим утлым челнам, как в те счастливые времена, когда предки их, корсары Африканского берега, бывало, таскали к себе европейских пленников.
Нам помог, однако, своею энергичной туземной ругней и своими бесцеремонными кулаками приятель-сириец, хорошо знакомый с обычаями Александрийской гавани. С его помощью мы довольно благополучно пробрались на красно желтый-баркасик и причалили вместе с ним к берегу.
Мы забыли захватить с собою свои паспорта, и нас сейчас же остановило какое-то африканское пугало в красной феске, стоявшее во главе целой толпы таких же египетских пугал. Но когда сириец объяснил, что мы русские и к вечеру вернемся опять на пароход, то нас поспешили пропустить с самыми сочувственными взглядами.
– А москов, москов! – дружелюбно повторяли эти охранители египетских врат, расступаясь перед нами.
Ненависть к Англии сделала из египтян сердечных друзей России, как я не раз имел случай заметить во время своего путешествия по Египту.
Мы наняли весьма приличную коляску, запряженную будто нарочно для нас настоящими орловскими рысаками, которых я потом десятками видел в Каире на гуляньях Шубры и Гизере и которые вообще в большом ходу здесь, в Египте.
На улице Александрии. С почтовой открытки
Кучер тоже говорил немного по-русски, что вовсе не особенная редкость в Александрии. Он служил прежде на купеческом корабле и бывал в Одессе и Таганроге. Среди лодочников и носильщиков здешней гавани многие знают обычные русские фразы.
Почти вековое хозяйничанье в Египте французов и англичан, особенно же французов, ярко отразилось на Александрии: прекрасные мостовые и тротуары, европейские магазины и отели на каждом шагу – в голову не приходит, что это город грозных арабов на берегу одряхлевшей Африки. Архитектура домов приятная глазу, хотя не особенно типичная, не дышит истым Востоком, скорее это космополитический стиль, общий всему Средиземному побережью: плоскокрышие дома, с резными, наглухо укрытыми балкончиками; с мелкорешетчатыми окнами мавританского вкуса, с обычными жаркому югу висячими выступами «шахнишина»[26], поддержанного рядами косых подпорок. Улицы широкие, мечетей очень мало тоже не по-восточному… Зато пальмы! Зато жгучее синее небо. Тут уж неподдельная Африка. Ни на какие художественные памятники древности не смотрел я здесь с таким восторгом, как на эти живые колоссы растительного мира, невероятной высоты, неизобразимой прелести. Толпа – тоже неподдельная Африка, хотя Александрия – главное гнездо левантинского космополитизма. Глаз не оторвешь от этих типических фигур, от этих нигде еще не виданных нарядов… Осликов тут, кажется, еще больше, чем людей. Эти крошечные ослики, величиною не больше хорошей собаки, – самое распространенное вьючное животное египетского бедняка. Его почти не кормят, и ему почти не дают отдыхать. Но зато вьючат на него, не считая и не меряя, все, что попадет под руку: и камень, и дрова, и уголь, и сено, и кувшины воды, и плетушки, полные плодов. На него сажают целые корзинки детей, на него же взваливается и громоздкая широкоплечая фигура босоногого феллаха, способная, кажется, раздавить под собою быка. Эти голубые длинные балахоны из полинявшей крашенины – такие же здесь обычные, как синяя блуза во Франции или белая рубаха русского мужика, то и дело мелькают мимо, потешно усевшись по здешнему обычаю чуть не на самом хвосте крошечного ослика, задевая землю своими худыми, как у верблюда, терпкими пятками.
Суданцы и всякие другие негры нечеловеческих размеров, нечеловеческой силы мускулов, с звериными губами и ушами, напоминающими сатиров греческой мифологии, со звериною шерстью на голове, беспечно разгуливают в своих полосатых и ярко желтых халатах. Носильщики несут на своих воловьих шеях тяжести, которые впору только волу, перегнувшись чуть не вдвое и охватив руками назади себя сундук или ящик.
Балкон-шахнишин (прорисовка) и фото с каирской улицы
Но я еще не буду описывать теперь эту египетскую толпу, в которую я только начинаю с любопытством всматриваться и которую невольно придется мне изучать еще в гораздо более характерных местах. Александрийская толпа, при всей своей типичности и разнообразии, ничто перед толпою каирских базаров. Порядок, совсем уже не восточный, царствует на улицах Александрии. Это тоже плоды Европы, насильно забравшейся сюда. Но еще более ощутительны плоды ее – те развалины, в которых до сих пор стоят и даже лежат лучшие кварталы города, соседние с набережной. Англичане, «образованные мореплаватели», оставили по себе этою зверскою бомбардировкой незабываемую память в сердцах благодарных египтян. Множество прекрасных домов – теперь одни груды камней. Береговые форты тоже наполовину разрушены; то и дело чернеют в их стенах сквозные пролеты ядер. Слишком понятна народная ненависть египтянина к этому незваному, непрошеному другу, так нагло захватившему в свои жадные лапы эту драгоценную жемчужину мира. Простые лодочники и извозчики с наслаждением читают здесь в уличных листках самые фантастические новости о мнимых английских злополучиях и осаждали меня самыми страстными расспросами о предстоящей будто бы неминуемой войне России с Англией. Россия, русские теперь такие же драгоценные друзья египтянину, как и французу, и по той же самой психической причине.