Вид на Сиру. – Делос, остров Феба. – Парос и Наксос. – Историческая роль Архипелага. – Мифы о Геркулесе. – Пеара. – Подвиги Колокотрони и Миаули. – Остров Кандия. – Средиземное море.

Рано на рассвете мы врезались в густую чащу Кикладских островков. Это древнее гнездо ионийской торговли, ионийских сказаний и подвигов…

Мы проспали Тинос и Микони и увидели их уже далеко позади. Перед нами, в ярком освещении утреннего солнца, стояла как восхитительная декорация белокаменная Сира[19]. Редко можно видеть такой поразительно живописный и оригинальный городок. По зелено-красным конусам гор, прямо из лазуревых вод моря, поднимаются два сплошных ослепительно белых конуса чистеньких каменных четырехугольных домиков без крыш. Они кажутся издали ровными тесаными кубиками белого мрамора, просыпанными с далеких вершин горы и густо завалившими собою ее склоны. Эти пирамиды жилищ, поднимающиеся к облакам, увенчаны наверху старым католическим аббатством Св. Георгия и новою греческою базиликой.

Мы с женой не утерпели и отправились побродить по хорошенькому городку, чтобы поглазеть на незнакомую еще жизнь греческого населения. Сира с каждым годом богатеет и разрастается; она лежит на двойном перепутье, между Александрией, Пиреем и Константинополем. Город изготовляет макароны, пшеничную муку и лучший на всем Востоке рахат-лукум. Деревеньки острова залиты садами гранатов, апельсинов, винограда. Везде хорошие набережные, мостовые, тротуары, бульвары, фонтаны, везде богатые магазины и бесчисленное множество кофеен. Хотя было рано, все площади и улицы были наполнены праздным людом в красных фесках, курившим наргиле и пившим кофе. Мы хотели вскарабкаться на самую вершину, чтобы с террас аббатства взглянуть на город и окружающий его архипелаг островов… Везде чисто, пристойно и безопасно, как ни высоко поднимались мы по довольно глухой каменной лестнице, между рядами молчаливых домов. Пахнет уже Востоком, тюремной жизнью женщин… Пахнет и Италией, если оглянешься на этих рыбаков в живописных колпаках-мешках, на этих осликов, обвешанных большими кувшинами воды, на этих водоносиц с громадными амфорами на голове… В конце пути мы спутались среди множества узеньких и темных переходов, вьющихся насквозь домов, под домами и через крыши домов… Целая толпа уличных мальчишек, не понимавших ни одного слова ни на каком языке, кроме своего новогреческого, стала сейчас же провожать нас, без труда поняв, что мы иностранцы и что с нас можно получить серебряную монету. Они вводили нас в католические церкви, бегали за привратниками, указывали на красивые виды и вообще ухаживали за нами, как настоящие проводники туристов. Частые католические храмы в этой части города удивили нас своею благопристойною и благоговейною обстановкой… С верхней террасы Св. Георгия вид действительно оказался великолепным, широко охватывающим горизонты моря. Но подняться до него было нелегко, особенно по жарким камням, под палящими лучами солнца.

Сира. Вид с моря

Когда после торопливой двухчасовой прогулки мы очутились опять на палубе «Цесаревича», нас трудно было узнать. Солнце сразу обожгло нас своими лучами, словно в краску окунуло…

Сира новая, с хорошими удобными домами и широкими улицами-бульварами – внизу, у берега. Наверху, на горах – это старая Сира, почти сплошь заселенная католиками. Еще с Крестовых походов в Сире утвердились французы и особенно итальянцы. После захвата в 1204 году Византии венецианцами многие острова архипелага поступили в качестве «лена Св. Марка» во владение знатных венецианских фамилий. Так, напр., герцогами Наксоса и Пароса сделались Сунудо, герцогами Тиноса и Скироса – Гизи и т. п. До сих пор главнейшие фамилии острова итальянские. То же и на соседних островах Наксосе, Тиносе. Оттого до 1821 года Сира была под особенным покровительством Западной Европы и пользовалась некоторого рода независимостью. Сюда, в дни турецкой резни 1821 и 1822 годов, спасались во множестве смирнцы, хиосцы, псариоты; оттого в городе до сих пор существуют особые кварталы псариотов, смирнцев, хиосцев и пр. Теперь Сира – торговая столица всего Кикладского архипелага, который тяготеет к ней во всех отношениях…

Мы недолго любовались красавицей Сирой и понеслись опять по проливам Архипелага, оставляя острова и вправо, и влево.

Вот поднимается из голубых вод поэтический Делос, маленький скалистый островок, с которым соединено столько священных воспоминаний древности… На нем еще белеются развалины православных храмов и оракулов Аполлона…

Делос – это остров Аполлона, бога солнца, бога поэзии. Когда Юнона, ревнивая супруга Зевса, преследовала беременную Латону, то даже Посейдон, бог хладной влаги, сжалился над несчастной возлюбленной царя богов и одним ударом своего трезубца создал из волн моря цветущий остров Делос, где под тенью масличины впервые увидели свет дня бог дневного света Аполлон и его ночная сестра Диана. В благодарность за это Аполлон сделал неподвижным плавучий остров Нептуна, остановив его в самой середине Кикладских островов, и, еще будучи четырех лет, создал в нем на горе Цинтусе свой чудесный храм, построенный из рогов диких коз, убитых стрелами Дианы.

На этом же острове света Аврора обессмертила, полюбила и погубила бедного своего Тифона…

Турецкое уличное кафе

Древние до такой степени благоговели перед святынями Делоса, что не дозволяли больным умирать на его божественной почве и не осквернили ее присутствием смердящего пса. Даже варвары Азии разделяли это суеверное благоговение греков, и когда громадный персидский флот, разоривший острова Архипелага, пристал к берегам Делоса, то ни один воин не осмелился прикоснуться святотатственною рукою к владениям лучезарного Феба…

Миновали Делос – уже приближаемся к двум скалистым островам, разъединяемым узким проливом, Паросу – этой неисчерпаемой сокровищнице мраморов, и родному брату его – Антипаросу. Мы, впрочем, проходим левее, между голыми утесами Пароса и плодоносными зелеными берегами Наксоса, обильной житницы Кикладского архипелага, чтобы мимо Нио и Аморго, мимо Анедро, мимо Алафи и Санторина, издавна снабжающего нашу Русь если не подлинным вином своим, то хотя почтенным именем его, пройти между Критом и Кассо, в виду обрывистого Скарпанто, этой родины загадочного Протея, в открытое Средиземное море…

Мы несемся как на крыльях птицы, созерцая своеобразную красоту этих счастливых островов, общих детей Нептуна и Аполлона, и перед нами развертываются и проходят, как на смотру, по очереди, одни за другими, их каменные зеленые громады… Чудные уголки, где началась, где должна была начаться для человечества жизнь, полная наслаждений, страсти, разума и предприимчивости. Все кругом голубое и розовое, нежное и мягкое, бодрящее, радующее – волны, воздух, горизонты неба, очертания гор…

Жизнь кажется бесконечным светлым праздником, а мир – беспредельным раем земным, где все возвышеннее, чище и очаровательнее, чем в обычных суровых мраках Севера.

Цвет моря, какого я не видал еще нигде и никогда. Мы с женой молча любуемся на него целые часы и никак не насытим им своих восхищенных глаз. Какая-то дивная голубизна прозрачной текучей бирюзы, то светлеющей от всплесков пены до нежной лазури утреннего неба, то густеющей в разверзнутых кораблем хлябях до глубоких тонов кобальта. Сама эта южная волна прозрачна, как жидкий хрусталь, легка, гибка и изящна, не похожая на чугунную, мутную, дробящую камни волну какого-нибудь Балтийского моря, а дышащая жизнью, населенная веселыми наядами, ласково колышущая жемчужную раковину Амфитриты, родящая из себя, на отмелях цветущего острова, богиню красоты и любви…

Недаром в художественном воображении грека Посейдон, царь этих голубых вод, – родной брат Зевса, царя голубого неба… Это та же небесная лазурь – только в струях и волнах.

Как было не воспитать этому приветливому морю, этим заманчивым островкам тот талантливый народ, который чудною поэтическою зарею осветил начало нашей европейской истории?..

Здесь сам собою зарождается и смелый моряк, и вдохновенный художник, и поэтический мыслитель-пантеист…

По этим островкам, кишащим целыми многолюдными семьями между цветущими берегами Западной Азии, тихими пристанями Аттики, Пелопоннеса и Фракии, как по ступеням лестницы, перекинутой через море, непобедимо переливалась в Европу и перерождалась в новые светлые и широкие формы древняя цивилизация финикиян и их загадочных семитских собратьев, сумевших чуть не в доисторические времена доработаться до великих идей единобожия, до великих открытий меры, денег и азбуки. Виноград, смоковница и маслина перешли оттуда из жарких долин Азии на эти роскошные острова вместе с легендами богов и обрядами храмов и обратили мало-помалу бродячего охотника и пастуха в искусного садовода-оросителя, в трудолюбивого оседлого хлебопашца…

Старые мифы Греции еще полны смутных воспоминаний этого исторического детства ее, трудов и подвигов первого кровавого устройства, среди не покоренной еще природы и не истребленных еще звероподобных первобытных обитателей земли, всех этих людоедов-циклопов, величиною в сосну, минотавров – людей-быков, конечеловеков – центавров, злых старух-гарпий с человеческим лицом и когтями коршуна и пр., и пр.

В этом смысле особенно драгоценны мифические подвиги Геркулеса. Не важны самые подробности, в которых вылилась цветистая детская фантазия древнего грека. Но нельзя не наслаждаться удивительным взмахом смелого самосознания и беспредельной веры в силы свои этого народа-юноши. Геркулес – это сам живой греческий народ, народ-колонист, мореход, охотник, воин, впервые решившийся на подвиги дальних странствований, опасной борьбы, необычайных встреч, знакомства с неведомыми чудесами новых стран, где все существа и явления природы кажутся невероятными, сверхъестественными – птицы с железными клювами, быки, дышащие огнем, змеи трехголовые, где всякое полезное человеку сокровище охраняется драконом, где туземцы-дикари представляются в своей первобытной мощи исполинами непобедимой силы и беспредельной свирепости, где вся природа еще полна неодолимой дичи, кишит змеями и хищными зверями. Разве это не действительная история дерзкого и предприимчивого грека, проникшего во все уголки тогдашнего мира, искрестившего на своих утлых суденышках все известные и неизвестные тогда моря, из одного края в другой, до пределов света, где он воздвигает, как межевой знак, свои Геркулесовы столбы, до тех далеких заманчивых горизонтов Запада, где уже Атлас, человек-гора, сын земли – Геи, поддерживает на плечах небесный купол и где Геспериды, дочери ночи, охраняют свои золотые яблоки, яркие, как лучи заходящего солнца. Геркулес недаром соприкасается со всеми землями и народами, на Кавказе освобождает прикованного Прометея и побеждает амазонок, в Малой Азии спасает Гесиону от морского чудовища, в Африке очищает Ливию от хищных зверей и основывает стовратный город Гекатомпилос…

Оттого-то с подвигами Геркулеса грек инстинктивно связывает все славные события своей мифической истории. Он участвует и в походе аргонавтов Ясона, и гораздо ранее ратей Агамемнона берет приступом Трою. На Крите он проделывает подвиги Тезея; он прикосновенен и к Прометею, и к борьбе Титанов. Фантазия грека не могла примириться с тем, что первообраз греческой народной силы и греческого хитрого разума не принимал участия хотя бы в одной громкой эпопее его далекого прошлого. Если нельзя его пристегнуть к Ахиллу и Аяксу, то он пристегивается к Пелею и Теламону, отцам их: если он не может воевать против царя Приама, по крайней мере, ребенком продает этого Приама в рабство.

Геркулес – истый предок и предшественник Улисса, другого любимца греческой фантазии, потому что в нем не одна грубая и слепая сила мускулов. Напротив, эта неразумная стихийная сила, олицетворенная в разных Антеях, Атласах, не может нигде противостоять хитроумным приемам Геркулеса, который ловко умеет отделить Антея от земли, дававшей ему неистощимую силу, и перехитрить глупого колосса Атласа.

Геркулес является истинным олицетворением грека и в том отношении, что это – человек религии, союзник и любимец отечественных богов… Боги требуют его на помощь против Титанов, которых умерщвляют только его волшебные стрелы. Ему постоянно покровительствует Зевс и Меркурий. Меркурий дарит ему меч, Аполлон – стрелы; хромой Гефест сам кует для него золотой колчан; притом он и сам сын Зевса, отведавший, хотя и по ошибке, бессмертного молока из божественных грудей Геры…

В сущности, в мифах о Геркулесе слиты все популярные герои древнего грека, люди своего народа и времени, люди истинного эллинского идеала, столь же могучие, отважные, предприимчивые, сколь разумные и хитрые, страстные к женской красоте, честные на своем слове, угодные божествам и им угождавшие, все эти Ясоны, Тесеи, Персеи; даже сам Улисс в более утонченной форме повторяет и напоминает этот основной образ эллинской доблести. Недаром постоянным покровителем Геркулеса является Гермес-Меркурий, этот самый любимый, самый народный бог Греции, подвижный как ртуть, смелый и вечный странствователь, пробегающий небо и землю, оратор и музыкант, торговец и обманщик, столько же покровитель послов, сколько и воров, красивый, искусный на все руки, ловкий посредник между богами и людьми; всем одинаково нужный и всем одинаково услуживающий; крадущий колчан у Амура, трезубец – у Нептуна, у Марса – меч, у Венеры – пояс, у Вулкана – щит, и даже скипетр у Зевса, но перед всеми всегда правый и всех всегда дурачащий, словом, самый истинный, самый воплощенный грек древности во всех его грехах и талантах. Какую-то юношескую бодрость и радость духа ощущаешь сам, погружаясь воспоминанием в эти фантастические рассказы народа-юноши о своем юноше-герое, и нигде они не овладевают вами так полно, нигде не становятся так понятными, как здесь, в волнах этого древнего мифического моря, среди этих прекрасных островов, гор, мысов и заливов, которых каждое имя дышит легендами тысячелетнего прошлого, каждый камень запечатлен событиями этой яркой и шумной многовековой истории.

Теодорос Колокотронис

Впрочем, не следует ради поэтического старого забывать хотя более скромные, но зато и более реальные подвиги новых поколений. Народ, воспевший отвагу Геркулеса и Ахилла, вписавший в свои летописи Фермопилы и Марафон, еще недавно освятил эти древние острова и это древнее море своим геройским патриотизмом… Вот влево от нас остался остров Пеара, который в дни освобождения Греции от турецкого ига достойно заслужил славу героя и мученика. Сира и Пеара были первые острова, которые решились восстать против турок и присоединиться к возмутившейся Греции. За ними последовали Идра и Кассо, потом Самос и другие. Острова эти были так богаты и цветущи, что восстание могло стать для них гибелью. В 1821 году у этих четырех островов был уже значительный торговый флот, до 350 кораблей разного калибра с 12 000 превосходнейших в мире матросов… Этот флот и стал ядром греческой морской силы, нанося смертельные удары турецким кораблям, в то время как весь материк греческих полуостровов, от Фермопильского прохода до мыса Акциум, был охвачен народным восстанием… Почва и воздух древней Аттики, древней Спарты, создали своего рода героев древности, Колокотронисов[20], Боцарисов[21], Миаули[22], одного имени которых трепетали турки. Колокотронис всю жизнь провел клефтом в горах, истребляя турок. Старик-отец его убил в течение своей жизни собственною рукою 700 турок…

Андреас Вокос

Сам Колокотронис был идеалом непобедимого партизана и непоколебимого патриота. Его громадный рост и черные кудри волос, рассыпанные по плечам, суровая твердость его повелительного взгляда, классическая простота и резкая краткость речи приковывали к нему народ и заставляли идти за ним как за вождем, который может вести только к победе. Андрей Миаули был на море тем, кем Колокотронис в горах. Это был муж аристидовской честности, невозмутимого хладнокровия и бесконечной отваги.

Смелые греческие моряки жгли турецкие корабли при всякой встрече и навели панический ужас на оттоманский флот, который укрывался от них, как раненый медведь от одолевших его собак, и не смел показываться в Эгейском море. Зато в Константинополе турки вешали и топили кого могли, патриархов, митрополитов, архиереев, знатных греческих жителей.

На островах Крит, Родос, Кипр и многих других они вырезывали все христианское население. То же было в Смирне, в Малой Азии, в Румелии.

Остров Хиос, этот древнейший и богатейший виноградник Греции, славившийся своей мастикою и плодовыми садами, своим благосостоянием и образованностью, с 100 000 греческим населением, долго отказывался принять участие в восстании, возбуждая тем общее негодование греков. Наконец удалый Георг Логофет, прозванный Ликургом, сделал смелую высадку с соседнего острова Самоса, уже примкнувшего к восстанию, и поднял хиосцев… Но вожди восстания не сумели вовремя защитить несчастный остров: кровожадный капудан-паша Кара-Али неожиданно овладел Хиосом; 23 тысячи жителей было вырезано, 47 тысяч обращено в рабство; 75 хиосских заложников и архиепископ хиосский вздернуты были на виселицу.

Тогда-то вдруг грянул как гром отчаянный подвиг Миаули. Он тайно провел и спрятал свои корабли около острова Пеара. Победоносный Кара-Али ликовал между тем около берегов Хиоса, собрав к себе на корабли на роскошный пир в честь наступившего байрама всех своих подчиненных и до 2000 гостей. Была непроглядная черная ночь. Два брандера под управлением геройского Канариса под покровом этой ночи пробрались среди тесной массы турецких кораблей и вдруг охватили огнем пирующий адмиральский корабль… Пороховая камера взлетела на воздух; турки, бросившиеся в лодки, тонули толпами. Сам Кара-Али, раздавленный обгорелою мачтою, испустил дух на том самом месте берега, где он повесил хиосских заложников. Рассеянный турецкий флот в ужасе бежал в Дарданеллы… А Миаули, провожаемый восторженными криками народа, смиренно молился поутру в храме торжествующей Пеары…

Пеара перенесла разорение и истребление от руки турок, но по крайней мере этою ценою своей крови она купила свою свободу. Но Самос, так энергично отстаивавший общее дело Греции, осужден был остаться в цепях турка, подобно себялюбивому и изнеженному Хиосу, почти насильно втолкнутому в роковую для него борьбу.

Еще грустнее вспомнить, что в течение этой геройской своей борьбы сами греки доходили иногда до взаимного ожесточения и взаимного истребления, в котором они не уступали фанатичному турку.

Когда многие острова, стоявшие во главе восстания, не хотели покоряться тираническим мерам президента правительства Каподистрии, когда Идра и Сира объявили себя независимыми, а Миаули силою захватил остров Парос, арсенал и военные суда и требовал от Каподистрии созыва национального собрания, то непопулярный президент прибегнул к помощи русского флота; адмирал Рикорд, окружив Миаули у Пароса, потребовал его сдачи. Геройский моряк предпочел, однако, взорвать на воздух свои корабли и спасся с своим экипажем в лодках на остров Идру… Тогда-то высадившиеся греческие войска опозорили навсегда свое имя, предавшись неистовствам над своими соотечественниками Пароса, достойным турецких башибузуков.

Между тем перед нами встает, высоко выделяясь из сплошных горных масс Крита, снегами венчанная Ида, колыбель Юпитера, укрытого здесь Реею от всепожирающей пасти Кроноса.

Крит задвигает нам теперь весь горизонт моря, опять переполняя мои воспоминания своими поэтическими мифами.

Это самое старое гнездо финикийской цивилизации, самая древняя школа греческих народов. Они черпали тут свои первые уроки религии, законодательства, художеств и житейских знаний.

Недаром тут жил Дедал, первый художник-строитель. Недаром отсюда вылетел на своих восковых крыльях и первый изобретатель-механик – Икар, непрактичный и несчастный, как все гении; его труп похоронен, говорят, на острове Эгейского моря, который до сих пор носит его имя (остров Никария). По берегу негостеприимного Крита ходил в дни Тезея исполинский бронзовый человек, вылитый для мудрого царя Миноса в кузницах самого Гефеста, – вероятно, также темное воспоминание о каком-нибудь чуде еще неведомого грекам литейного искусства. Он день и ночь потрясал своею ужасною палицею и грозил подплывавшим кораблям. Хотя он и погиб в волнах моря, неудачно бросив свою дубину в корабль Тезея, однако, его беспокойный враждебный дух, по-видимому, остался в наследство древним берегам Кандии.

К ночи нас стало покачивать не на шутку, и южный ветер стал сильно свежеть… Крит прикрыл теперь от нас будто гигантскими воротами далеко видневшуюся позади веселую семью Кикладов, а туманы ночи задернули их, словно занавес – театральную сцену.

Нас опять охватила пустынная ночь среди пустынного, навстречу несущегося моря. Теперь до далеких песчаных пустынь Африки – ничего, кроме этого необозримого моря.

Чувственные языческие миражи Греции растаяли сами собою, словно их поглотила вдруг эта беспредельная волнующаяся пучина, и другие, глубокие и трезвые мысли встали вместо них в безмолвном меланхолическом сиянии месяца. В этом бесконечном просторе, в этом могучем движении вод чувствовалось присутствие иной могучей и бесконечной силы, перед которою жалкими и слабосильными детьми казались все эти Зевсы с молниями и Нептуны с трезубцами…

Дыхание вечного Бога одно стояло теперь над спящим миром, над сказками и грезами его детства, над греховной суетой его старых историй…

Много безумных и лживых мыслей наполняло в течение тысячелетий голову человечества. Но невозможно представить себе мысли, более возмутительной для здравого чувства, для неиспорченного ума, как это мнимофилософское, мнимонаучное учение, уверяющее нас, будто в слепом сочетании мировых атомов все слепо, мертво и мгновенно, будто смысл и красота Вселенной – только галлюцинация нашего собственного ограниченного мозга и будто, кроме нас, выше нас, ничтожных существ, сменяющихся с очереди, как урожаи нивы, гибнущих от малейшей случайности, не умеющих постигнуть самых простых вещей, – нет во Вселенной другого, более совершенного разума, нет вечного свидетеля и созерцателя всех этих скоропреходящих, чередующихся смен народов, историй, поколений…

Вот мы, слабые, жалкие, заснули здесь на палубе, убаюканные как младенцы чуть заметною зыбью, – и уже нет более в мире ни созерцающего ока, ни судящей и разумеющей мысли, ни охраняющей и направляющей воли. Вот остынет от какой-нибудь случайной перемены в коре земной, в положении Солнца наша темная планета, исчезнет вдруг на ней человеческая жизнь – и все эти бесчисленные миллионы миров в своей чудесно-стройной механике окажутся разом бессмысленной, никому не видимой, никому не ведомой и никому не нужной толкотнею мертвых масс… Нет, это – колоссальнейшая из неправд, колоссальнейшее из заблуждений! Даже младенческая вера в Фетиду и Феба заключает в себе в тысячу крат более философии, логики и нравственной красоты.

Нет, здесь, в рокоте вечно плещущих волн, в сиянии неохватного неба, самый черствый скептик ощутит присутствие вечной творящей и хранящей силы, как чувствовал ее Моисей в грозных пустынях Синая, смиренно преклонив перед нею колени, и уразумеет, что его проносит над безднами смерти не одна сила пара и гения человеческого…