Младенческая космогония народа-младенца. – Очеловечение природы фантазией грека. – Любовь как основа мировоззрения эллина. – Тенедос и Лесбос. – Сафо. – Подводный мир в образах мифологии.

Велика сила этой поэтической веры! Я ощутил ее особенно ярко и осязательно здесь, ввиду таинственных снеговых пирамид Вифинского Олимпа, почти у подножия Гомеровой Иды.

Да, тут все – и море, и горы, и скалы островов, и самое голубое небо – полны эти чудных умолкнувших звуков, полны этих великих теней. Меня охватывает та светлая и радостная атмосфера, населенная светлыми и радостными богами, в которой так радостно и светло жилось древнему греку…

Пароход наш проносится мимо тех самых островов и берегов, через те самые волны, среди которых провел чудную сказку своего детства и богатырскую эпопею своей юности народ-юноша, народ-поэт, народ-художник.

Уже две тысячи лет как замолк его поэтический голос и опустилась его созидающая рука… А между тем, через головы веков и народов, через все эти пышные и громоздкие византийские империи, через победоносную Порту Оттоманскую, через новых греков и новых болгар, мир все еще слушает, очарованный, эту замолкшую чудную песнь, все еще пристывает изумленными и восторженными очами к чудным образам, созданным тридцать веков назад. Древний грек заслонил себя своим Олимпом; и теперь, издали, на расстоянии тысячелетий, вся древняя греческая жизнь, вся история Древней Греции рисуется вам в розовых лучах Олимпа…

До такой степени художественная фантазия эллина умела слить воедино жизнь людей с жизнью богов, перепутать в одно фантастическое и прелестное целое их мысли, вкусы подвиги, из истории своих войн, своих торговых походов, своих экономических переселений – создать дивные эпопеи богов и целую поэтическую космогонию…

Олимп греков – это, в сущности, не боги, а люди Греции. Это идеализированный и опоэтизированный живой мир, каким он был, каким желал его видеть древний грек.

Те же его очаровательные горы и долины, те же обильные реки и луга, стада и птицы, те же охоты, пиршества и войны, та же юношеская веселость, тот же страстный культ красоты и счастья, та же ненасытимая, вечно обновляющаяся, вечно разнообразная и никогда не остывающая любовь.

Все добродетели, все грехи человека, от зависти, вероломства, разврата до самоотвержения и великодушия. В самом понятии о боге народ-дитя не поднялся дальше собственного своего образа, облагороженного и увеличенного в размерах… Этот народ-счастливец до такой степени был полон самим собою, до такой степени любовался, как Нарцисс, собственной красотой, собственным геройством, собственным счастьем, что вся природа, от светлого голубого неба до малейшего цветка, до каждого всплеска волны, рисовалась его воображению только отражением его собственных черт, его собственных вкусов, его собственной судьбы…

Он населил самим собою небо и подземные бездны, и пучины океанов, каждую пустынную скалу, каждое дерево в лесу!

Везде для него играла и сочилась та же его яркая, веселая, общительная жизнь, полная энергии и страсти, падения и подвигов…

Даже черная персть земная, которая почти всем народам напоминает только мертвый прах и тленье, для грека была могучая Гея, начало жизни, мать всего сущего, мать титанов, мать Сатурна, отца богов, мать океана… Даже в мрачных подземных сводах Тартара, этом месте плача и скрежета зубовного, кипела в фантазии грека та же радостная жизнь пиршества, любви, наслаждения, как и на светлых высотах Олимпа.

Образы человеческой красоты, человеческих дел, человеческих чувств словно застилали природу в глазах народа-художника, и он мог видеть ее только сквозь это свое поэтическое марево…

* * *

Вот поднимаются вдали вправо от нас голые порфировые скалы Сталимена, древнего Лемноса…

Но для эллина это не был только простой остров, потрясаемый частыми землетрясениями. Нет, это божественная кузница Вулкана, сына Юпитера, которому одноглазые циклопы, свирепые детища Нептуна, день и ночь куют его градоносные стрелы… Или вспомните борьбу богов с гигантами.

Разъяренная Гея, «земля-матерь», посылает своих темных сынов-исполинов отмстить богам Олимпа за древних детей своих, мучимых богами, за Прометея, прикованного к Кавказу, за Тития, терзаемого коршуном, за Атласа, держащего всю тяжесть неба, за Титанов в оковах… «Мстите, спасайте! – вопит она. – Мои горы – ступени ваши! Ты, Тифоэй, вырви громы у Зевса, ты, Энкелад, прогони Посейдона из моря, ты, Рек, вырви вожжи из рук Аполлона!»

Сыны земли полезли из Эреба и затмили свет солнца… Они взгромоздили Оссу на Пелион и Эту на Оссу и с этой лестницы гор стали метать скалы и горящие сосны в осажденный Олимп.

Среди битвы Афина бросает островом Сицилией в бегущего Энкелада; исполин Полибот, преследуемый Посейдоном, спасается на остров Кос, но бог отрывает часть острова и раздавливает им врага… Вот вам целая геологическая катастрофа, видоизменившая очертания островов, поднявшая новые горы, воспоминания об ужасных землетрясениях, об извержениях огнедышащих гор, преображенные творческим воображением эллина в живую и страстную человеческую драму.

Какой горячий ключ жизни бился в сердце древнего грека, если он мог излить столько кипучей и яркой жизни на все, на что только смотрел его вдохновенный глаз. Этот немой и скучный для нас лес, покрывающий сухие скалы островов, на котором без внимания скользит теперь мой взор, в глазах народа-художника был целым шумным хороводом вечно играющей, вечно поющей и пляшущей молодежи; вон впереди двигается, пошатываясь, добродушный, пузатый счастливец Пан, бог природного обилия, увенчанный гроздями, окруженный своими хохочущими фавнами, проказниками-сильванами, сладострастными сатирами и нимфами, жаждущими любви…

Дриады, шаловливые девы леса, гамадриады, молчаливые обитательницы дерев, нимфы гор, нимфы равнин, теснятся вокруг кроткой богини лугов, покровительницы пастуха и пастушки; прелестная Флора, мать Весны, осыпанная цветами, провожаемая Зефиром, этим легкокрылым сыном Авроры и Эола, ведет за собою своих сестер, строгую Цереру, в венке золотых колосьев, и румянощекую Помону, обремененную рдеющими плодами.

В таких сверкающих красках, в таких пластических образах, в таком одушевленном и очеловеченном движении рисовалась юношеской фантазии грека всякая мелкая подробность природной жизни…

Даже каждая порода дерева, каждый отдельный цветок, чем-нибудь обращавший на себя внимание, – все это для него живые лица, романические события, и прежде всего чудная красота человеческих форм и человеческих чувств… Траурный кипарис, весь ушедший в самого себя, безнадежно сжавшийся своими черными щетинистыми ветвями, – это несчастный друг Аполлона, молчаливый наперсник его сердечных тайн, умерший от горя по нечаянно убитом им любимом олене…

Гиацинт – это тоже имя Аполлонова друга, которого светлый бог солнца нечаянно убил брошенным диском и чистую кровь которого он обратил в цветок, распускающийся при первых лучах весеннего солнца.

Благородное дерево лавра – это целомудренная нимфа Дафна, которая не хотела уступить горячим ласкам Феба и была за это обращена мудростью Зевеса в дерево, вероятно, в предостережение всем слишком неприступным ее подражательницам, которых деревянное сердце нечувствительно к поэзии любви и которые поэтому законно заслуживают жребий женщины-дерева. Влюбленный Феб, однако, надел на себя венок, сплетенный из ветвей Дафны, и сделал с тех пор лавровый венок идеальной наградою поэтов. Мирра, прекрасная дочь Цинираса, была тоже обращена в дерево, но, впрочем, далеко не за целомудрие. Несчастная влюбилась в своего родного отца и обманом заменила ему свою мать… Она вечно оплакивала потом свое преступление и, обращенная в дерево, до сих пор истекает горячими слезами мирры…

Плодом ее преступной любви был богоподобный красавец Адонис, который доставил столько блаженства влюбленной Афродите в тенистых рощах Кипра и столько мучений ревности грозному Марсу, что рыцарский бог войны не погнушался принять на себя даже образ дикой свиньи, чтобы удачнее растерзать слишком счастливого соперника. Из крови Адониса тоже вырос цветок, тот восхитительный, нежно-красный анемон, которого ботаники до сих пор называют Adonis vernalis… Эта любовь Венеры к красавцу-юноше Адонису до такой степени возбуждала сочувствие его земляков-киприотов, что они почтили ее храмами, жертвами и особыми таинствами… В воспоминание этой идиллической любви богини к пастушку на лоне природы киприотки даже лучших фамилий отдавались некогда ласкам мужчин прямо на берегу моря и выручали из этого таинства большие суммы денег и драгоценные сокровища для своего будущего приданого.

От деревьев и цветов обратитесь к птицам, звездам, к камням, везде опять встретите красоту человека, историю человека, любовь человека. Кроме человека, нигде ничего – ни на земле, ни на небе, ни под водою. Лебедь, горделиво сгибающий свою царственную шею в тихих заливах озера, это не лебедь, а Цигнус, молодой царь Лигурии, друг несчастного Фаэтона, который жаждал броситься ему на помощь со скалы острова, когда увидел его плывущий труп, и вдруг повис на двух белых крылах и поплыл по морю… Его жалобная песнь – это погребальный плач по погибшем друге…

Стрекоза, сухая и жесткая, надоедливо толкущаяся в воздухе, оказывается Тифоном, братом царя Приама, которого похитила влюбленная Аврора, эта

Она выпросила у страшных парок Клото, Лахезис и Атропос бессмертие своему милому, но сожгла и иссушила его своею слишком знойною любовью и состарила в восемь дней. Бедный Тифон предпочел жребий скромного насекомого обязанностям обветшалого любовника.

Даже бездушное эхо, этот отклик мертвой пустыни, в глазах пластического грека нечувствительно превращалось в живую и страстную красавицу-нимфу, нагую обитательницу тех береговых гротов, которые то и дело чернеют перед нашими глазами, в скалах мимо пробегающих островов.

Она безумно влюблена в юношу Нарцисса, на красоту которого не может равнодушно смотреть ни одна нимфа…

Цветущая полнота Эхо тает, как воск, от мучений безответной страсти, и она делается мало-помалу одним бестелесным голосом… Нарцисс наклоняется как-то напиться над прозрачным ручьем и первый раз в жизни видит свое лицо… Он тоже не может устоять перед собственными своими чарами и не в силах оторвать глаз от чудных черт неведомого ему лица, которое он наивно принимает за нимфу ручья… Он замирает навеки в этой любующейся позе влюбленного в самого себя, обращенный в цветок. Эхо горько повторяет его последние слова любви…

Поднимите ночью с затихшей палубы глаза на небо к востоку… Вы увидите над собою серебристую пыль звезд, тесно насыпанных в одну густую прядь.

Эти наши русские Стожары, у древних – Волосы Береники… Береника отрезала свои длинные косы, самое драгоценное, что имела она, и повесила их к алтарю Афродиты, жарко молясь богине, чтобы даровала победу в битве любимому мужу. На другой день исчезли из храма богини неведомо куда Волосы Береники и на небе появилось новое созвездие, в котором мудрые люди сейчас же узнали чудные косы красавицы…

Бледный месяц имеет тоже свой живописный роман.

Девственная богиня огня и охоты, легконогая Диана не всегда была грозна и недоступна; если она обратила в рогатого оленя и разорвала потом собаками недогадливого юношу, охотника Актеона, дерзнувшего узреть впервые из всех богов и людей ее обнаженные прелести, то это не помешало покровительнице весталок влюбиться потом в красавца-пастушка Эндимиона… Чтобы безопасно проводить с ним ночи, не роняя между богами своей девственной репутации, богиня выпросила у Зевса должность ночного сторожа и стала с тех пор целую ночь носить над землею свой круглый фонарь, тем более что Феб отказался от этой докучливой обязанности, которая ему мешала пребывать сладкие часы покоя в влажных чертогах Фетиды…

Волосы Береники в звездном атласе Я. Гевелиуса

Красота и любовь – весь эллинский мир дышит этим. Ни для богов, ни для людей нет других законов, другой нравственности… На любви, как на сказочном ките, стоит и земля, и небо, и сама преисподняя… Все жаждет любви, поклоняется и покоряется любви, стихии, растения, животные, плоды, звезды, боги… Это поистине весна человечества, весна мира, когда все переполняется зиждительными соками бытия, все ощущает непобедимую потребность жить и разливать из себя жизнь… Жизнь ради жизни, ради ее жгучих волнений и радостей – вот общий идеал, выше которого, законнее которого никто ничего не знает и не хочет знать…

Любовь, самая страстная, самая чувственная, совмещается не только с геройством, с добродетелью, но даже с божеством, и даже с божеством целомудрия. Безнравственно, бесчеловечно, недостойно божества – это не уметь любить, не желать любить… Характерен в этом смысле миф, которым объясняется происхождение Гермафродита, этого сына тайной любви Гермеса-Меркурия и Афродиты-Венеры. В него без ума влюбилась нимфа, но брат Амура был недоступен чувству любви и молил богов избавить его от назойливых объятий страстной девы. Нимфа молила о другом, чтобы ей не расставаться ни на одно мгновение со своим красавцем-юношей… И совет богов отринул нечестивое желание глупого юноши и счел священным долгом уважить законные мольбы бедной нимфы, она срослась в одно тело со своим неприступным возлюбленным и уже с тех пор не покидала его…

А между тем среди этих радужных воспоминаний и мечтаний один остров Архипелага за другим проносятся перед нами.

Вдали, направо, чуть обрисовывает свои круглые ребра розовыми огнями солнца Лемнос, божественная кузница Вулкана, Имброс и Самотраки, полный таинств древности, поближе, как раз против могил Трои, винообильный Тенедос, с своей пирамидальной горой Святого Ильи, когда-то усеянной монастырями и часовнями византийцев и до сих пор посещаемой богомольцами…

В ясную погоду за ним бывает виден на своем далеком и высоком горном мысе священный Афон, а немного не доходя Тенедоса, на азиатском берегу, – всем памятная теперь Везикская бухта, это любимое место засады английского флота.

Городок с старым замком один только оживляет сухие скалистые скалы Тенедоса, и монастырь Св. Ильи прячется высоко в пазухе горы, невидимый с моря… Несколько безлюдных низеньких островов, говорят, будто бы населенных кроликами и потому носящих имя «Кроличьих», разбросано около берегов Тенедоса, но только на одном островке Годара, по вольному переводу на немецкий, остров Эзель своего рода (ослиный), торчит одинокий маяк. В дни «Илиады», как уверяет Вергилий, у Тенедоса жили не кролики и не ослы, а страшные морские змеи, которые погубили Лаокоона.

Пока мы любуемся капризными, непривычными глазу очертаниями Тенедоса и соседей его, впереди уже синеет горная громада другого острова. Далеко вдается в море скалистый мыс азиатского берега, хорошо знакомый морякам, Бабá… Тут резкий поворот береговой линии, под прямым углом на восток, и распутье для кораблей… До мыса Баба – древняя Мизия, за Баба начинается уже славная своими древними богатствами Лидия, с ее золотоносным Пактолом, родина Мидаса, златорунного стяжателя и ослоухого ценителя Аполлонова пения, родина нового Мидаса – Креза и место позора Геркулеса за прялкой Омфалы. Корабли александрийского и афинского рейса оставляют по левую руку остров Митилену и держат свой курс направо, на острова Тинос и Микони, Делос и Сиру, сквозь самую сердцевину Архипелага… А те, которые идут в Смирну, Бейрут, Яффу, должны обогнуть мыс Баба и пройти всегда бурным Митиленским проливом между берегом и островом Митилены к Хиосу. Митилена – это прославленный древностью Лесбос… Живописные изрезы его гор уходят от нас вдаль громадными многоцветными шатрами яшмовых, малахитовых и мраморных тонов, зелено-лиловые, розово-синие, удивительно лаская глаз бархатной мягкостью и спокойствием своего колера…

Мыс Баба

Только южное солнце и южная растительность умеют раскрашивать свои камни в такие сказочные, дышащие жизнью цвета… На этой исполинской каменной глыбе, подымающейся из голубого моря на десятки верст из конца в конец, почти не заметны редкие беленькие городки, спрятанные в складках горы, и разбросанные по темным садам сельские домики.

Этот большой остров очень богат; он наполняет рынки Смирны и Константинополя своим вином, маслом, плодами, но его роскошная природа и его трудолюбивое садовничье население прячется гораздо больше в не видимых нам трещинах, долинках и пазухах гор, обращенных внутрь, чем по этим малоприютным берегам, обнаженным солнцу и открытым морскому ветру…

Песня Сафо сама звучала в воздухе вечеревшего дня, в певучем ласкающем ветре, доносившемся до нас с берегов Лесбоса.

Где и родиться страстной песне томления и любви, как не здесь, на берегах этого изнеживающего голубого моря, породившего из пены своей богиню любви…

Мне чудится на скалистом мысе Лесбоса эта смуглая дева-поэт, с распущенными по ветру косами, с венком дикого плюща на голове, в жгучей тоске одиночества охватившая своими прекрасными нагими руками прекрасные, как у Дианы, нагие колена свои и вперившая свои глубокие, знойные глаза куда-то далеко-далеко за синие пучины моря… Арфа ее брошена на траву, но в горячем сердце поднимаются и растут могучие звуки, от которых уже шевелятся вдохновением горячие губы, и пальцы инстинктивно ищут привычных струн…

Это последняя страстная песня, песня отчаяния… Красавец Фаон, прекраснейший из лесбийцев, не сидит с нею на скалах берега в часы яркого заката и не слушает ее чудных песен… Забыть его нельзя, не любить его нельзя. Недаром Венера, мать его, дала ему в наследство дивный сосуд с божественными эссенциями…

Но есть на берегу моря таинственная скала Левкадии; стоит броситься с нее в голубые волны – и в них остынет, как чудом, самая безумная любовь…

Бедная Сафо в задумчивости чертит на роковой скале последний прощальный стих безжалостному красавцу-юноше, увенчивает кипарисами свою осиротевшую арфу и с страстными словами любви бросается в спасительную пучину…

Лесбийки, потомки Сафо, уже не нуждались, по-видимому, в неблагодарных Фаонах… Они поклонялись любви ради любви и внутри самих себя находили слишком достаточно страсти, чтобы еще позорить ее объятиями мужчин. Они воздвигли в сердце своем храм Афродите, матери любви, из волн рожденной, но отвергли культ вероломного Купидона.

А пароход все несется и несется, как ножом взрезая чистую голубую бирюзу южного моря, оставляя за собою на долгие версты кудрявый вспененный след, прямой, будто рельсы железной дороги…

Белые морские птицы неотступно преследуют наш корабль своим жалобным криком, хохочут и плачут, как больные дети, и по временам, подобрав высоко вверх свои крылья, падают, словно ключ, ко дну, в самый кипень текучей столбовой дороги, оставляемой нашим винтом, чтобы клюнуть там скудную добычу. Может быть, это классические Мемноиды, белые птицы, созданные Зевсом из пламени костей Мемнона, сына розовоперстой Авроры, безжалостно убитого Ахиллесом.

Плиний уверяет, что эти белые птицы Мемнона, разлетевшиеся по всему свету, ежегодно собираются в день смерти Мемнона на могиле его, чтобы сразиться друг с другом и кровью своею почтить его смерть. Аврора иначе вспоминала своего погибшего сына. Его статую из черного мрамора, с жалобно протянутыми руками, со ртом, полуоткрытым для мольбы, каждое утро и вечер оживляла она своим нежным дыханием, и из мертвого камня истекали тогда сладкие звуки привета и прощания…

Вот и Аврора уходит на покой, и с востока, из-за далеких зубчатых вершин Иды, которая вытянула теперь весь свой хребет вдоль Адрамитского залива, тихо всплывает бледный лик Дианы… Мало-помалу исчезают в туманах дали последние острова, последние обрывки берега…

Остров – это что-то непостижимое, почти чудесное для жителя материка. Как-то инстинктивно страшно за него, за тех живых существ, что селятся на нем, отчужденные от всех и всего, когда видишь, как поглощает их, уже поглощенных со всех сторон пучиною моря, еще эта отовсюду надвигающаяся мутная пучина ночи… Встают и рокочут кругом, заливают и хлещут берега их бурные волны, а они там, в своих дрожащих на скалах домиках, спокойно спят и просыпаются, живут, плодятся и множатся, как и мы в наших безопасных и беспредельных равнинах…

* * *

Довольно сильный, но мягкий южный ветер дует мне прямо в лицо. Он бодрит душу, зовет вперед, вдувает в сердце смелую радость и надежду. Пуста просторная палуба, освещенная луною. Все давно спят по удобным покойным каютам. Только на дальней рубке высоко чернеет характерный и неподвижный силуэт капитана, с шапкой на затылке, с безмолвным вниманием глядящего вдаль. Лихой моряк спит в полдень и всю ночь на ногах… Он наслаждается ночью и морем, как рыба – водою. Сверху, с чуть затуманенного неба, льется широкими фосфорическими потоками лунный свет. Кругом нас одни плещущие, навстречу несущиеся волны. Они несутся вдвое скорее от быстрого незримого бега корабля, который взрезает их прямо, легко и уверенно, как летящая стрела.

Луна разбилась, разбрызгалась, разлилась по бегущим волнам широким движущимся и трепещущим столбом серебряной чешуи… Никогда не отражается она так в реке, даже в широких разливах Дуная и Волги. Ширь и разгул моря зовут к шири и разгулу все, что только прикасается к ним. Жутко делается от собственной фантазии, когда стоишь безмолвною глубокою ночью посреди безмолвно бегущего парохода и молча созерцаешь эту безмолвную могучую жизнь морской пустыни.

Против месяца эти вздымающиеся и хлещущие друг друга валы кажутся стаями горбатых чудовищ, что гоняются друг за другом, настигают, перегоняют, кувыркаются с радостным хохотом. Когда черные хребты их врезаются с разбега в расплавленное серебро месячного сияния, они просто принимают осязательную форму живого морского зверя и ныряют, один за другим, в бледно-огненные омуты, будто дельфины, преследующие добычу. Поневоле поймешь суеверные легенды приморских жителей и матросов, которые проводят недели и месяцы, глаз на глаз, с этими таинственными ночными чудищами, в темные и бурные зимние ночи, не знающие рассвета, на своих утлых парусных суденышках. Виктор Гюго, поэт природы, умеет хорошо рассказать о них и нарисовать своим волшебным пером их неуловимые никакою кистью образы. Поневоле помолишься и принесешь вместе с древним греком умилостивительную жертву таинственным богам грозного водного царства и Посейдону, царственному владыке океана, и столикому Протею, изменчивому богу погод, и старцу-певцу Нерею, отцу шаловливых нереид, другу Аполлона, убаюкивающему своими песнями злополучного моряка, и Палемону, покровителю пристаней, и Форкису, защитнику от бурь…

Поневоле под каждым утесом берега, в каждой пещере островка, в каждом всплеске волны увидишь, вместе с древним греком, стерегущих тебя, над тобой издевающихся, тебя соблазняющих таинственных жителей вод… Это не подводная скала, а нимфа Сцилла, возлюбленная рыбака Главка, обращенная в подводный камень завистливой волшебницей Цирцеей. Это вы слышите не вой волн в бурю, а трубящий рог Тритона, любимого сына Нептуна, сзывающего свое водное племя…

Это не ветер шевелит в деревьях берега, опасного для морехода, а лукавые сирены, Левкозия, Лидия и Партенопа, очаровывают своей игрой доверчивого странника, чтобы потопить его в своих омутах. Вы думаете, это волна бьет тяжко, будто молотом, в камни водной пещеры, за черною дырою скалы?.. Нет, это циклоп Полифем застал в объятиях нимфы Галатеи страстного юношу Ациса и бросает в них, рассвирепев, обломки утесов…

Этих пещер и подводных гротов видимо-невидимо в утесистых островках Архипелага, и в каждой пещере жилище какой-нибудь очаровательной нимфы… Стоит Телемаху быть выброшену на пустынный остров, как уж он в нежных объятиях Калипсо… Сам лучезарный Феб каждую ночь не может покинуть подводных опочивален Фетиды, и через это несчастная земля, по 12 часов сряду, остается без лучей солнца. Когда Посейдон отпраздновал на острове Цитере свою первую брачную ночь с Амфитритой, он несколько суток не мог возвратиться к ее ложу, потому что на каждом шагу своего царственного обзора водных владений встречал то прекрасную нимфу Венилию, то еще более прекрасную нимфу Салацию, то девственную Фоосу, поочередно увлекавших бедного новобрачного бога в свои таинственные подводные лабиринты…

Юная Фооса заранее горевала, как вознегодует на ее падение ее целомудренная мать, но успокоилась, когда, возвратясь на родной остров Лемнос, увидала молодого Полифема, играющего на коленях своей родительницы…