Отъезд из Константинополя. – Дельфины, хозяева моря. – Остров Мармара и Мраморное море. – Дарданелльские крепости. – Курганы Трои.

Мы отходим из Константинополя в самый хороший час: жар солнца уже схлынул, и косые лучи его освещают волшебные декорации цареградских холмов слегка зардевшимся огнем.

Жизнь, движение, веселие на воде! Всюду и отовсюду реют пароходики, парусные шлюпки, каюки. Все эти многочисленные и многолюдные прибрежные города, которые называются общим именем Царьграда, сообщаются друг с другом, как Венеция по своим каналам.

Пароходы, распуская на-далеко по неподвижному воздуху черные хвосты дыма, проносятся на всех парах, то из С.-Стефано, то с Принцевых островов, то из Буюкдере, и втискиваются, пыхтя и ворча, в общую сумятицу гавани. К ним бросаются сломя голову целые шайки лодок и барок, как мелкие птицы навстречу залетевшему крупному хищнику. Бравый капитан Чингрия, мастак своего дела, ловко и смело выводит наш громадный пароход сквозь тесноту таких же громадных стоящих и двигающихся пароходов, сквозь живую кашу кишащих и снующих каюков.

Вдали, направо от носа, забелелся маяк С.-Стефано, и чудные амфитеатры Константинополя быстро и плавно стали отодвигаться назад. Не знаешь, на что смотреть: туда ли назад, на белые стрелы стамбульских минаретов, вырезающихся теперь частым лесом на своих ярко освещенных холмах, словно какое-то невероятное, убегающее из глаз сновидение, или вперед на чарующие перспективы ласкового голубого моря, чуть оттененного нежно-розовыми туманами азиатского берега.

Дельфины, эти гигантские ласточки моря, провожают нас своими радостными играми. Целыми вереницами перекатываются они рядом с пароходом, наперегонки с ним, на перегонку друг с другом, кувыркаясь черными колесами, отчаянно ныряя, отчаянно выскакивая, жирные и грузные как боровы, проворные как настоящие ласточки. Мы, люди XIX века, с враждебным недоверием смотрим на этих черных чудовищ и ужасаемся их неожиданного появления во время наших морских купаний. Но древний эллин видел в них что-то дружеское и братское и легендами своими воспевал их великодушную преданность человеку. Они спасают Телемаха, упавшего в воду, и Улисс, мудрый отец его, помещает изображение дельфина на щите юноши, чтобы он вечно помнил своих спасителей.

На острове Лесбос пара неосторожных влюбленных скатились со скалы в море, не успев разорвать своих страстных объятий, и опять дельфины спасают их, и Амур, покровитель влюбленных, с тех пор носит образ дельфина на своем колчане. Дельфины выносят из моря тело поэта Гесиода, убитого в храме Нептуна и брошенного в волны; дельфины спасают от кораблекрушения Фаланта, вождя лакедемонян.

Когда вероломные тарентинские корабельщики низвергают в пучины разъяренного моря певца Ориона, то опять-таки дельфины собираются вокруг него, сажают его на свои гибкие хребты и несут его к родным берегам Коринфа, наслаждаясь его дивным пением.

А уж в царстве Посейдона это ближайшие наперсники водного бога, верные исполнители самых интимных поручений его. Двух дельфинов посылает он в грот Амфитриты, убедить ее стать царицею океанов, и они действительно приносят на себе к ложу морского бога очаровавшую его морскую деву. Под видом дельфина сам Посейдон-Нептун обольщает потом красавицу Меланту.

Вера греков в добрую дружбу дельфина была так укоренена в населении Эгейского моря, что самый грубый рыбак считал своей священной обязанностью тотчас же выпустить опять в море попавшего в сети черного гостя.

Дельфины, веселые хозяева этого голубого моря-озера, провожают нас, а гости-корабли, спешащие к ночи в Царьград, то и дело проносятся нам навстречу. Особенно хороши и типичны большие парусные корабли. Они оделись теперь, с вершин своих длинных мачт по самые пяты, в пузатые многоярусные паруса, выпустили и вперед к носу, и назад к корме, всюду, куда только можно протянуть веревку, другие острые и узкие косые паруса и несутся неслышно, плавно, будто какие-то гонимые волнами исполинские белые птицы, нахохлившие свои мохнатые зобы, распустивши все свои многоперые крылья.

А издали, когда они торчат на самой линии горизонта, высоко поднимаясь над ним своими убранными в паруса мачтами, их принимаешь за многоэтажные белые башни какого-то неведомого, из-за моря встающего города.

* * *

Только ночью прошли мы остров Мармару, который дал имя этому маленькому морю и которого существование, признаюсь, я впервые теперь узнал. Это сплошная глыба мраморных скал, которые разрабатываются с незапамятных времен, служа неистощимой каменоломней для Византии и для Константинополя, и для Стамбула. В 1861 году под утесами этого острова погиб в одну туманную ночь наш русский пароход, разрезанный надвое носом английского парохода… 180 человек пассажиров, мирно спавших глубоким сном, пошли, как ключ, ко дну. Русский капитан напрасно потом предъявил процесс к англичанину, обвиняя его в незаконных эволюциях. Англичанин был оправдан судом консулов и экспертов, всегда несколько пристрастных к «просвещенным мореплавателям», и виноватым оказался погибший пароход.

Массивный, горбатый силуэт острова, под которым мы теперь проходим, кажется фантастически прекрасным в фосфорическом сиянии луны среди тихого моря, чуть переливавшегося серебристой чешуёй.

Этот островок так мал, что его не упоминают в географиях и редко наносят на карты. А в нем, между тем, 16 верст в длину. Мраморное море на наших картах – тоже какая-то ничтожная капелька, которую едва удостаивают упоминания. А вот мы летим через него на полных парах целый вечер и полночь и все еще не выедем из него; оглянешься кругом и нигде не видишь берега, а подвинешься к азиатскому берегу – он тянется без конца день и ночь. Ландкарты, учебники географии своею условностью населяют наши головы лживыми представлениями, которых никак не примиришь с живою правдою мира, когда вдруг очутишься глаз на глаз с нею. В действительности, а не на карте, поразительна громадность нашего мира. И нигде она так не поразительна, как в этих микроскопических уголках. Только здесь, наяву, вдали от книжки, лицом к лицу с горами и морем, поймешь и поверишь, что целое Вифинское царство могло умещаться на берегу этого микроскопического моря, поймешь и поверишь, что какой-нибудь один полуостров Малой Азии, Аттики или Пелопоннеса мог заключать в себе множество сильных и независимых государств, завоевывавших целые страны, отражавших от себя нашествия целых народов.

Как громаден мир и как ничтожны, как малочисленны в нем жилища человека! Мать-земля наша еще совсем почти не заселена, когда смотришь на нее с полета орла, быстро пробегая далекие пространства. Кажется, весь земной шар еще пуст, и только кое-где чернеют или белеют мутные точки жилищ человеческих. Целые берега Европы и Азии, целые громадные острова, степи, поля, моря и горы, без следа жизни человеческой, а мы, малодушные, трепещем и пугаем себя, теснимся, завидуем, душим друг друга, в отчаянии взираем на будущее.

Царьград со всеми своими многолюдными окрестностями, со всею своею кажущеюся громадностью, – ничтожный вершок земли в сравнении с теми зелеными, серыми и голубыми безлюдными пустошами, которые мы пробегаем, не останавливаясь несколько дней сряду, из которых мы нигде не выберемся. А между тем это самое древнее, самое излюбленное, давнее всех насиженное гнездо человечества.

* * *

В Галлиполи мы не заходили и ночью проспали его.

Восход солнца застал нас у Чанаккале, которое в просторечии именуется просто Дарданеллами. Пароход остановился сдать почту и кладь, принять кое-какой багаж. Чанаккале на азиатском берегу пролива; рядом с его древней полурассыпавшейся крепостцою уже возник вдоль по берегу европейский городок, заслонивший многоэтажными домами своих консульств и агентств с развевающимися на них национальными флагами наивные минареты и жалкие домики старого азиатского местечка.

Чанаккале

Напротив Чанака – его дружка, форт Килитбахир. Оба форта когда-то были тет-де-понами[17] исторического моста царя Ксеркса, который переправился в Грецию в этом самом узком месте Геллеспонта (немного шире версты). Этот надменный деспот, как известно, высек кнутом непокорные воды Геллы – за то, что они осмелились разорвать позорные оковы, первый раз от создания мира наложенные на них владыкою персов…

Однако розги не исправили Дарданелл, и Чанаккале до сих пор смотрит на своего европейского соседа через стремнину вольных вод, в ожидании той фантастической железной дороги, которая должна, по проекту англичан, соединить через всю Европу и Азию маленькую корыстную Англию с ее громадною сокровищницею Индией.

Около Чанака стоял когда-то Абидос, а напротив него – крепость Сестос поэтической Леандровой легенды.

Вообще выход из Дарданелл усеян еще более частыми укреплениями, чем сам Босфор. Новые земляные батареи почти везде сползли к самым морским водам, а старые замки на скалах только радуют взоры живописцев да служат военными складами… Впрочем, на некоторых холмах, господствующих далеко над местностью, заметны расчищенные эспланады, свежие глиняные насыпи и флагштоки, по-видимому, сильных редутов… Моряки наши рассказали мне, что на этих холмах даже есть электрические обсерватории для мгновенного взрыва подводных мин под проходящими судами. Самые сильные батареи сосредоточены на азиатском берегу около Ногара-Кале, еще раньше Чанака и Килида, где, впрочем, тоже много батарей нового устройства, вооруженных крупповскими пушками. Уверяют, будто они расположены так, что каждый проходящий корабль может быть разом обстреливаем не менее как из 5 батарей.

Килитбахир

При самом выходе из Дарданелл стоят последние его форты – Кумкале на азиатском берегу и Седдул-Вахр на европейском. В Кумкале еще сохраняются старые медные пушки и мраморные ядра, которые турки выделывали когда-то на берегу Малой Азии, в соседстве Эски-Стамбула, и которыми Магомет II разгромил из своей бронзовой пушки злополучную Византию. На ядра Магомета-Завоевателя теперь уж мало надежды, и поклонники Магомета-пророка волей-неволей взялись за стальные игрушки собаки-немца Круппа, этого нового международного Архимеда, который за приличный гонорар готов соорудить и турку, и китайцу, и зулусу ядра, пронизывающие насквозь весь шар земной, а не только брони кораблей… Хотя моя русская удаль и не очень тревожится созерцанием всех этих для нас заготовленных турецких угощений Босфора и Дарданелл, хотя я твердо верю, что смелым Бог владеет и что наши отчаянные моряки, в корыте взрывавшие броненосцев, нашли бы в случае нужды дорожку и через усеянный редутами Геллеспонт, как наши кавказские солдатики находили недавно дорожку в «неприступные» форты Карса, однако я почувствовал некоторую отраду, вырвавшись наконец из этой чересчур враждебной обстановки, вовсе не соответствующей поэтическим воспоминаниям о Гелле и Геро. Эни-Шхер – последний гористый мыс дарданелльского берега, поднимающийся высоко над башнями Кумкале. На верхней площадке его очень эффектно вырезается на фоне неба, видная как на ладони, большая деревня с множеством ветрянок и с крестом русской церкви… Тут живут наши некрасовцы[18], геройская запорожская вольница, которая предпочла волю даже родине.

Южные берега Мраморного моря и Дарданелл вообще усеяны селеньями некрасовцев. Они живут во множестве в Ялове, против Галлиполи, в Казаклы, на берегу Исмидского залива, живут себе спокойно и очень богато. Даже буйные переселенцы-черкесы, безответно грабящие прибрежных жителей, трепещут некрасовцев и не осмеливаются тревожить их стад.

За Эни-Шхером берег круто поворачивает на юг, и пароход вступает в древнее Эгейское море, теперешний Архипелаг…

Мы теперь в царстве Приама, в легендах «Илиады»… Еще перед Кумкале нам указали древний Скамандр, бегущий в воды Геллеспонта.

Теперь вся равнина Трои, от подножия туманной Иды до волн моря, перед нашими глазами… Два могильных холма – сначала холм Ахилла, и за ним другой, ближе к морю, холм его друга Патрокла, – вот все, что говорит еще страннику о давно прошумевшей здесь великой эпопее.

Холм Гиссарлык – место, где находилась легендарная Троя

На этом зеленом кургане охмелевший от горя герой совершал когда-то свою кровавую гекатомбу по убитом брате своего сердца и верном соратнике в брани…

Он залил кровью пленников громадный костер Патрокла, заколов собственной рукой в честь его 12 молодых троянцев, и в безумии отчаяния бросал в огонь, пожиравший останки друга, многоценных коней и все что было у него дорогого. Войско ахеян несколько дней пировало и поминало священными играми тризну погибшего героя. Потом наступила другая, еще более горестная тризна, когда даже боги Олимпа были поражены печалью, как смертные люди. Фетида, злополучная мать героя, вышла с толпою нереид из своих подводных чертогов и жалобным плачем огласила волны моря… Все девять муз сошлись над смертным ложем божественного Пелеида и провожали в Аид своими печальными песнями его скорбную душу…

Фетида была красивейшая из всех дщерей Нерея; Зевс, Аполлон, Посейдон – все добивались ее любви. Но она предпочла небожителям смертного человека, фессалийца Пелея… Зевс уже готовился исторгнуть ее из рук счастливца и возложить на свое божественное ложе, как возлагал он Европ и Данай, Ио и Лед, но вдруг дошло до него пророчество всеведущего титана Прометея, что «сын Фетиды станет славнее своего отца». Небожитель отступил перед таким позорным жребием, и отцом Ахилла стал Пелей…

Дальше показывают еще один маленький курган; уверяют, что под ним лежит юноша Антилох, сын Нестора, первый грек, убивший первого троянца, сам павший от руки Гектора, защищая старого отца… Доказательств, конечно, никаких. Но почему же не лежать здесь и Антилоху?.. И не все ли равно, какой холм покрывает его, этот или соседний, когда юношество целого мира вот уж сколько веков поминает и чтит его сыновний подвиг… Пока многоученые Шлиманы копаются в могилах истории и поправляют ее летописи, я наивно буду верить во все эти курганы Ахиллов, Патроклов, Антилохов, потому что все дело тут именно в поэтической вере, а не в самых земляных курганах.