Улица Перы. – «Сладкие Воды». – Султанская полиция. – Виллы и монастыри острова Принкипо. – Раззолоченная тюрьма. – Ночь на Босфоре.
Хотелось познакомиться и с загородными прогулками Царьграда. Босфор мы уже знали, и оставалось съездить только на «Сладкие Воды» да на Принцевы острова… «Сладкие Воды» – своего рода Bois de Boulogne[12] константинопольской знати. В пятницу там толпятся в своих модных каретах все гаремы богатых турок, весь цвет многочисленной и тароватой европейской колонии. Но что они делают там, чем наслаждаются, ведает один Аллах! Чтобы попасть на эти «Воды», нужно проглотить неизмеримое количество праха земного и ощущать своими боками все толчки бесконечной константинопольской мостовой и еще более длинного и еще более пыльного шоссе.
Поднимаемся мимо знаменитого мраморного фонтана Топ-Хане, мимо целого квартала роскошных мечетей, тюрбе, казарм и арсеналов этого важного артиллерийского центра Константинополя, прилегшего к самой гавани Галаты; поднимаемся крутыми вьющимися переулками на так называемую Главную улицу Перы. По обеим сторонам большие европейские дома, дворцы посольств и консульств под государственными гербами, огромные казенные здания разных высших школ, госпиталей, казарм, и везде, где только можно, сплошные ряды роскошных европейских магазинов, которые хотя несколько сообщают этой узенькой турецкой улице характер европейской столицы. Ковры, шали, всевозможные objets du luxe[13] в восточном вкусе на всяком шагу бросаются в глаза. Мы добросовестно наблюдаем и рассматриваем эту искусственную цивилизацию, бесплодно привитую неугомонным европейцем апатичному телу безнадежного восточного человека. Улица Перы тянется бесконечно далеко по гребню продолговатого холма и из садиков своих открывает всевозможные перспективы на Босфор, Стамбул и азиатский берег. Недалеко от ее конца, в стороне стоит скромная русская церковь, напоминающая архитектурой довольно бедные деревенские церкви, и при ней русский госпиталь.
Главная улица Перы. С почтовой открытки XIX в.
Признаюсь, в столице Константина, откуда пришла в Россию вера православная и у ворот которой столько раз стояли победоносные русские орлы, хотелось бы видеть что-нибудь более величественное, более достойное и православной веры, и державы Русской… Только что выедешь из Перы, вас охватывает самое скучное, самое пустынное поле, словно вы находитесь за тысячу верст от всякой столицы. Скудные нивы овса и пшеницы тянутся по меловым буграм и глинистым лощинкам, обозы ослов и лошаков тянутся в облаках пыли… Шоссе не обсажено ни одною тычинкой на пространстве многих верст, хотя по нему чуть не ежедневно катаются двор султана и высшие его сановники.
Константинополь теперь словно в землю вдруг провалился: ни домов, ни кипарисовых рощ, ни мечетей, ни даже клочка моря!.. Пыльное поле да пыльная дорога – ничего больше. Удивительная прогулка для фешенебельной публики роскошной столицы Востока!
Признаюсь, самые сладкие воды покажутся горькими, когда приходится печься часа два на жаре и глотать известковую пыль из-под копыт ослов…
Наконец шоссе начинает спускаться зигзагами в глубокую и широкую долину, орошенную ручьем, заросшую зеленью, застроенную деревеньками…
Сладкие Воды
Это-то и есть Сладкие Воды, которые поминает наша Воскресенская летопись еще при основании Константином Царьграда. Ручей их впадает в вершину Золотого Рога, так что публика приезжает на гулянье не только в экипажах, но и в каюках. Почти у самого впаденья Сладких Вод в залив стоит летний султанский дворец в огромном тенистом парке, который тянется вдоль ручья до самых деревенек в глубине долины. Тут уж и шоссе обсажено старыми платанами, которые обращают его в великолепную аллею для прогулок… На берегу устроены бараки с буфетами и кофейнями и столики для посетителей, под вековыми деревьями… Освежившись чем было можно, мы попытались проникнуть в дворцовый парк. Страж потребовал 2 меджидия[14], а мы ему предлагали только 2 франка. Драгоман нас помирил на 1 меджидии с условием, что нам покажут и дворец. В сущности, ни парк, ни дворец, ни самое гулянье не стоят того, чтобы тратить на них время и деньги. Живя здесь, конечно, можно отлично надышаться в этом запущенном как лес парке, недавно еще зверинце султанов, и вдоволь поваляться на его мягких лужайках, но осматривать его туристу просто комично. Дворец, блиставший роскошью при Абдул-Азизе и Мураде, теперь в совершенном запустении.
Громадные пустыри комнат, громадные, под самый потолок, зеркальные окна сажени в две вышины, громадные старинные зеркала в синих и зеленых хрустальных рамах восточного рисунка, кое-какие остатки богатой мебели в залах гарема да покинутые мраморные купальни одалисок – все это не может дать настоящего понятия о действительной обстановке этого султанского приюта неги. Из дворца только что выехал живший в нем шведский принц, и уже все вещи и мебель опять спрятали под замки и печати в кладовых нижнего этажа. Блюститель султанского дворца очень беспокоился, что нас захватит во дворце кто-нибудь из гарема, так как в этот час обыкновенно являются оттуда султанши и детки их пользоваться полуденным воздухом сада, но, как жалобно ни умолял он нас ускорить свой осмотр, мы считали себя вправе за уплаченный меджидий бродить по владениям падишаха сколько нашей душе угодно.
Возвращаясь в Константинополь, мы, однако, убедились, что бескорыстный страж не врал, ибо мы точно встретили на спуске в долину султанскую карету с расшитыми золотом гайдуками и вершниками, в которой важно восседал какой-то черноглазый носатый мальчуган в золотой куртке под эгидою парадно одетой европейской дамы, очевидно, бонны или гувернантки.
Принцевы острова верстах в 20 от столицы, в том южном рукаве Мраморного моря, которое образует дальше Никомидийский залив.
Мне совсем было не удалось попасть на эти острова. Только что мы отъехали вчетвером с капитаном и женой его на каюке от парохода, откуда ни возьмись полицейская лодка; на белом флаге красными буквами выписано по-французски: «Police».
– Паспорт!
Меня немножко раздосадовало это неуместное требование, когда я столько дней ездил в городе без паспорта, а теперь даже и в город не еду, а хочу только сесть на пароход. Паспорт был в каюте, и возвращаться не хотелось.
– Это третий помощник капитана, – соврал было капитан. Он по корабельному списку значится, без паспорта.
Но губастый полицейский в красной феске только скептически оскалил зубы. Оказалось, что он знает в лицо всех помощников.
Дело, конечно, в бакшише, но я именно возмутился против этого. На моих глазах француз с женою с нашего же парохода высадился в Константинополе без всякого паспорта и без всяких бакшишей, только разругав всех, кто приставал к нему. Стало обидно за русских. Почему же и нам не отделаться одною ругнею, как этот гражданин республики?
Каюджи между тем бросил весла, отказывается грести дальше под угрозами полиции. Что тут делать? Ругались, ругались – вези к берегу! К полицейскому начальнику…
Подъехали к берегу. Там толпа и, кажется, все начальники. Заступили грудью дорогу какой-то толпе туристов, вылезающих с горем пополам из яликов, и тоже требуют паспортов или бакшиша.
– Почему нашего пассажира не пускают на пароход? Он только на Принцевы острова, и к вечеру же назад… – объясняет капитан.
– Потому что на пароходе вашем скрылись два мошенника с русскими паспортами, и мы должны сторожить их… – важно отвечает начальник ломаным французским языком.
– На пароходе только два мошенника, а у вас их тут полная Турция! – сорвалось вдруг у меня с раздосадованного языка…
Принцевы острова (Адалар). С почтовой открытки
Громкий сочувственный смех стоявших на берегу туристов до такой степени озадачил бедного начальника, что он сконфуженно пропустил их мимо себя и махнул нашему каюджи мирно продолжать путь…
Ругательство восторжествовало и на сей раз.
Пока мы воевали с неуместною турецкою полицией, турецкий пароход, совершающий рейсы на Принцевы острова, уже развел пары и стал работать колесами: мы чуть успели вскочить в него благодаря хладнокровию и опытности нашего капитана, который почти на ходу велел спустить трап.
Пароход был набит народом, как бочонок сельдями, тем не менее несся ходко, сначала к Скутари, куда он высадил целые толпы, спешившие на Исмидскую железную дорогу, и принял целые толпы, а потом к островам. Принцевы острова – это какие-то прелестные игрушечки среди прелестных голубых волн Мраморного моря; ими нельзя налюбоваться досыта!.. Один хорошенький островок за другим, с зелеными рощицами, с живописными скалами, с чистенькими пестрыми городками, облитыми ярким солнцем. Сначала Проти и Антигона, потом Халки с своими знаменитыми монастырями и духовными школами, потом Принкипо, самый посещаемый изо всех островов, обращенный в сплошной город дач и садиков. Мы останавливались у гаваней каждого островка, а вышли только в Принкипо.
Берег пестреет длинными развевающимися флагами всех наций, которыми обильно утыканы балконы и крыши ресторанов и отелей… Тут уж Турции следа нет. Это летняя резиденция богатого цивилизованного грека и европейца. Изящные виллы с цветничками, садиками, мраморными террасами, висячими, цветами осыпанными балкончиками, статуями, лесенками, тянутся у подножия горы, вдоль извилистого берега, обращая его в какой-то волшебный уголок отдыха и наслаждения… Красавицы-гречанки смотрят на вас со своих тенистых балкончиков сквозь листья тропических растений, яркие, как цветы, статные, как мраморные статуи, украшающие их садики…
Мы выбрали отель «Джиакомо», откуда открывается неописуемо прекрасный вид на море.
Тут лучший ресторан и самая парадная публика. Перед поездкой в горы нужно было поесть поплотнее, и мы действительно отлично позавтракали на открытой террасе, висящей над обрывами моря. Мы не захотели трястись на ослах и наняли открытую четырехместную коляску, чтобы объехать весь островок до самого подножия монастыря Святого Георгия.
Дорога опоясывает улиткой скалистые вершины острова, и все его хорошенькие уголки открывались нам один за одним à vol d'oiseau[15], в этом трехчасовом карабканье нашем по скалам Принкипо. Мы не спешили и не томились этою медленностью, впивая свободною грудью лесной воздух гор и тихо наслаждаясь менявшимися вокруг нас прекрасными видами. В глухом углу берега, против пустынной каменной скалы соседнего островка, мирно приютились заводы греческих рыбаков. Тысячи маленьких скумбрий, сверкавших металлическим отливом стали, были нанизаны тесными рядами на длинные веревки, и веревки эти тянулись густою сетью у шалашей завода, точно сплошная плоская крыша из блестящих серых черепиц…
Вверху, на скалах, прячется в лесистой впадине весь окруженный развалинами древний скит Святого Николая; другой старый монастырь Христа виден дальше и выше. Но и везде по сторонам дороги осыпи и развалины стен. В прежние времена цветущий островок был до самой макушки покрыт жилищами человека. У подножия Святого Георгия опять отели с флагами и террасами, с отдыхающей публикой, с ослами и носилками. Мы бросили здесь коляску и отправились карабкаться пешком на монастырскую скалу, самую высокую точку острова. Подъем требует около получаса и с непривычки утомителен в жаркую пору.
В крошечном монастыре даже нет церкви, а только домик для монахов. Это нечто вроде подворья какой-то греческой лавры в Пелопоннесе, куда исстари присылали на излечение душевнобольных. Монастырек стоит на выдающемся пике острова, среди хаоса камней. Однако группы старых платанов дают порядочную тень путешественнику. Мы уже нашли под ними две веселые компании итальянцев – шкиперов или мелких торговцев, которые сидели, скинув сюртуки, вместе с своими малоцеремонными дамами, вокруг больших расписных кувшинов с местным винцом и потягивали из него, очевидно, не первый стаканчик, наполняя эту тихую горную пустыньку своим простодушным демократическим хохотом и своими застольными песенками, которые даже их прекрасные половины выводили не совсем твердым голосом…
Мы постарались уединиться от этих своеобразных монастырских гостей сколь возможно дальше и устроились за своим невинным лимонадом над самым обрывом пика, открывавшим нам во все стороны беспредельные горизонты.
Мы словно висели теперь в воздушных высях на крыльях птицы и озирали всю неизъяснимую красоту, в которой плавала и млела очарованная душа.
Редко выпадает такой чудесный денек даже в этом счастливом краю ясных и ярких дней. Еще реже видишь это теплое голубое море таким беспорочно-лазурным, таким нежно-ласкающим… Оно стлалось во все стороны от нас, куда хватал глаз, и все трепетало, сияло, переливалось каким-то радостным лучистым трепетаньем своей упругой прозрачной зыби, осыпанной и пронизанной насквозь огненными искрами полуденного солнца.
И на этом колыхающемся фоне голубых вод вырезались с волшебною яркостью красок, с фантастической живописностью неподвижные мраморные изваяния островов с их красными изломами скал, с их гущами зелени, с их беленькими и желтенькими домиками-игрушечками, раскиданные, будто драгоценные резные безделушки по этой чудной лазурной скатерти…
Улицы Стамбула в 1890-х гг.
А там, в манящих далях горизонта, будто написанный по голубому фону далекими огнями солнца, отделяя девственную лазурь неба от такой же чистой лазури моря, вырисовывал свои бледные и нежные контуры, белые иглы своих минаретов и белые купола своих мечетей, древний исторический Царьград и его азиатский близнец Скутари, отрезанный от него синею лентой вод.
Оглянитесь назад – там та же дрожащая радостным огнем, струящаяся голубая зыбь…
Но уж за нею пустынные лилово-синие хребты Никомедийских гор, утопающие в таинственных туманах азиатского берега. Косые белые паруса судов, будто крылья готовых подняться чаек, и быстро бегущие паучки-пароходы весело пестрят эту гигантскую чашу вод, глубоко налитую между пределами двух миров…
Мы долго впивались глазами во всю эту ширь и красоту чудной картины. Какая-то сладкая истома охватила нас, хотелось бы век свековать в этом уголке рая, под этим солнцем, над этим морем, среди этих чарующих островков… Нужно изумляться близорукости и неблагоразумию людей, которые получили от слепой судьбы все условия блаженной жизни на земле и не умеют понять, где искать и в чем найти это блаженство. Мы поняли теперь поэтов-монахов и мудрых житейских философов, патриархов и митрополитов Греции, которые издревле возлюбили эти тихие счастливые островки и избирали их местом своих молитв, своего отдыха, своей кончины… Вон там виден теперь, с нашей каменной осыпи, весь, как на ладони, гористый мыс острова Халки, с своим старинным монастырем, основанным еще Фотием, с своей знаменитой духовной академией, где один за одним кончали свое житие многочисленные вселенские патриархи Константинополя… Они и до сих пор удаляются на покой со своих бурных и непрочных престолов в эту райскую пустыньку…
Половина их, впрочем, и здесь кончала турецкой веревкой. В монастырях Халки почти столько же гробниц, сколько костей мучеников… В XVII столетии, например, в течение 35 лет, удушены и повешены здесь турками один за одним три вселенских патриарха.
Вообще трудно себе вообразить, да и поверить не хочется, как обильно улиты кровью христианских царей и христианских иерархов живописные камни этих поэтических островков!..
Они называются Принцевыми не без причины и уж вовсе не по той причине, что могут служить достойным пребыванием принцев…
Нет, это многовековая раззолоченная тюрьма принцев, обычное место ссылки, заточения, а часто и казни, всех членов византийского царского рода, которым по игре судьбы не оставалось места в дворцах Константинополя, сверженным цесарям, неудачным соперникам, опасным претендентам, овдовевшим царицам, сиротам царевичам…
В могилах Халки покоятся и наши русские кости.
Там содержались долгое время в 1829 г. наши военнопленные офицеры и солдаты. До 300 человек из них не выдержали тягостей турецкого плена и погребены внутри обширной ограды, у ворот Успенского монастыря, под тенью вековых сосен…
Над ними стоит гранитный памятник, сооруженный на жертвы уцелевших товарищей из плена.
Ночь мы провели на пароходе «Цесаревич», который завтра снимается в Александрию.
Долго за полночь стояли мы с капитаном на опустевшей рубке. Этот бравый рагузанец, изучавший свое дело в морской академии в Венеции, славянин по типу и духу, бился против австрийцев за восставшую Венецию под знаменем Даниила Манина и должен был покинуть австрийский флот. Истинный моряк и истинный хозяин корабля, он знает и любит море, как морская чайка.
Мы с ним стояли, тихо беседуя, а вокруг нас незримо вставала и охватывала нас своими фосфорическими струями волшебная лунная ночь.
Черные неподвижные громады пароходов, казавшиеся вдвое громаднее от неподвижно опрокинутых в темный омут черных отражений своих, заслоняют нам первый план. Целая куча египетских пароходов, только что пришедших из Александрии, сбилась сплошным черным островом вправо от нас, и только высоко вздернутые красные огни их круглых фонарей смотрят, как налитые кровью глаза, из черного леса перепутанных мачт, рей и веревок, характерно вырезающихся на освещенном небе.
Куда ни взглянешь, всюду неподвижно дремлют эти черные пароходы, будто сонные чудовища на страже. Поближе длинный изящный француз из Messagerie Maritime[16], дальше гигант-океаниец, приваливший из Индии целое английское население, а кругом, со всех сторон этого, чуть переливающего своею таинственною серебряною чешуей моря-озера, прилегли сверкающие мириадами огней и в то же время в упор облитые лунным светом гористые берега громадного Царьграда, и холмы Стамбула, и крутые скаты Перы, и жадно припавшие к морю тесные улицы Галаты, и убегающие бесконечною чередою дворцы и деревни Босфора и азиатский Скутари со своими многочисленными предместьями, а там, еще дальше, замыкая в один сплошной огненный венок все эти бесчисленные огни Азии и Европы, чуть видные скалы Принцевых островов.
Большой базар в Стамбуле
Один необъятный огненный город охватил кольцом, обступил торжественным многоярусным амфитеатром это кишащее огнем море-озеро, а над ним сияет в недостижимой высоте и опрокидывается трепещущую и искрящуюся бездною в его темные омуты, усыпанный частыми звездами, залитый ярким светом луны, еще более необъятный и еще более торжественный свод неба.
И все тихо струится, серебрится, мигает и сверкает, как в каком-то фантастическом сновидении, там, на высоком небе, и там, на далеких берегах, и здесь, во влажных недрах бездонной пучины.
И очарованный, смущенный, охваченный каким-то сладким головокружением забытья и дремоты, незаметно теряешь чувство действительности и уже не различаешь больше в этом хаосе мигающих огней, в этом кишении звездных мириад, где огни, где настоящие звезды, и куда смотреть тебе, вниз или вверх на усеянный, как божья риза алмазами, небесный купол.