Исторические останки «Великого Града». – «Полое место». – Ворота Св. Романа. – «Зеновьянин князь Заступея». – Русский летописец о падении Византии. – Геройская смерть последнего Палеолога.

Поучительна и интересна прогулка вокруг древних стен Византии, до сих пор опоясывающих сплошным кольцом столицу султанов…

Мы сделали ее от самого берега моря, от угла, защищенного Семибашенным замком, до последних следов старых укреплений, повертывающих, сквозь тесноту константинопольских предместий, несколько севернее Фанара к Золотому Рогу. Только небольшая часть столицы вдоль верховья Золотого Рога, кончающаяся кварталами Эюба, не вошла в пределы древних стен…

Был прекрасный солнечный день, и хотя утомленные лошади нашего мальтийца не особенно охотно катили покойную коляску по узкому шоссе, которое устроено турками по всему кольцу прежнего наружного вала, охватывавшего стены, однако, мы, люди Севера, с наслаждением впивали в себя непривычное южное солнышко, обратившее наш сырой и холодный апрель в настоящий развал Петровок. К тому же эта трехчасовая ленивая прогулка на деревенском воздухе так кстати дает вам вздохнуть от слишком непрерывных впечатлений при осмотре одна за одной городских примечательностей…

Мне не приходило в голову, чтобы где-нибудь еще могли уцелеть до наших дней в таком характерном жилье и на таком необозримом пространстве старые памятники истории. Та самая средневековая Византия, что приводила в неописанное удивление и в неописанный ужас приближавшиеся к ней орды варваров, на которую благоговейно любовались наивные полчища первых крестоносцев, смотрит и теперь на нас теми же своими грозными башнями и зубцами стен, что тянутся на целые версты от моря до моря бесконечною каменною змеею, вспалзывая на холмы, ныряя в долинах…

Стены Константинополя

Этих круглых и четырехугольных башен многие сотни… Большая часть совсем еще целы и невредимы, но некоторые уже треснули, пошатнулись, расселись надвое, широко распахнули свое черное нутро. Вот у одной передняя стенка отделилась, будто ножом отрезанная, и, не рассыпавшись, вся целиком соскользнула в глубокий ров… Так крепок цемент старинной кладки, так несокрушимы постройки древних. Неприступные и громоздкие воротные башни, все эти Псамато-капу, Селиври-капу, Эдрене-капу, сохранились превосходно; их, по-видимому, никогда не переставали поддерживать, потому что сквозь их несокрушимые толстейшие ворота под темными сводами, одетые как древней броней, грубо склепанными циклопическими полосами ржавого железа, до сих пор проезжают в город, мимо укрепленных караулок…

Ниже главной стены, за широким рвом, другая стена, не такая высокая и не такая толстая, с редкими круглыми башнями, и уже гораздо больше разрушенная. Она следует за всеми изгибами большой стены, составляя ей вторую ограду. Ниже ее еще ров, облицованный третьего стеною, и, наконец, по сю сторону рва, почти у самого шоссе, следы еще четвертой ограды, которая, вероятно, стояла на последнем наружном валу, теперь обращенном в невинное шоссе…

Только на старинных наивных гравюрах, изображавших какой-нибудь Вавилон или Ниневию, приходилось мне до сих пор видеть такую длинную и такую живописную перспективу древних стен и башен, исчезающих от взора и впереди, и назади…

Мы останавливали в безмолвном удивлении нашего возницу и подолгу любовались на характерные силуэты этих зубчатых каменных твердынь, что целым воинственным полчищем вырезались по изгибам византийских холмов на глубоко-синем полуденном небе…

Ни мечетей, ни домов Константинополя не было нам видно за этими высокими оплотами, и воображение создавало непобедимую иллюзию, словно мы действительно объезжали кругом древнюю Византию Юстинианов и Цимисхиев в те далекие века, когда ее могучие стены чуть не ежедневно отражали босоногие толпы славян, защищая в своих священных оградах от этого надвигавшегося варварства весь разум, искусство и роскошь тогдашнего просвещенного мира…

Весна одела своею яркою жизнью этот необъятный каменный остов почивших столетий…

Густой, свежим лаком сверкающий плющ мохнатыми шапками, ползучими шпалерами, широкими сплошными коврами убрал круглые выступы башен, зубцы стен и контрфорсы рвов; красный мак пробрызнул кое-где каплями свежей крови среди этой темно-зеленой листвы, а цветущие яблони и груши, буки, платаны, то поодиночке, то целыми букетами деревьев, торчат на стенах, из стен, под стенами, со дна глубоких рвов, в пустоте покинутых башен, в амбразурах и расселинах.

Широкие русла рвов обращены теперь в садики, огороды, сенокосы. И по ту сторону шоссе – тоже сплошные огороды да поля. Артишоки и салат, бобы и перец, чередуясь с абрикосами и шелковицей, укрыли своею мирною плодоносною сетью это историческое поле многовековых ужасов и кровопролития, а целая армия поливательных колодцев, медленно крутящих на своем колесе глиняные черпачки, заменила собою камнеметные машины, тяжеловесные тараны и всякие «стенобьенные козни и хитрости», когда-то осаждавшие эти стены…

В глубокой серединной долинке мы остановились долее, чем где-нибудь. Стены и башни тут почти сбриты до лица земли и только беспорядочные кучи камней напоминают об укреплениях…

Не здесь ли, не в этом ли «полом месте» летописи и совершилась роковая катастрофа, перевернувшая судьбы стольких царств и народов, эта долго зревшая кровавая отместка мусульманской Азии христианской Европе за мимолетное торжество ее Крестовых походов?

Несомненно, что это – то самое «хуждьшее приступное место града», на которое, по словам нашей Воскресенской летописи, были устремлены все усилия турок и которое испросил себе у императора для защиты герой Джустиниани, «Зеновианин, князь, именем Зустунея», как величает его летопись.

Штурм Константинополя османами. Фрагмент панорамы

Над этою долиною действительно высится холм Топкапы, те самые грозные «ворота Святого Романа», против которых с таким яростным упорством целых два месяца сряду бился всеми своими избранными силами, каменными ядрами, пушками, осадными башнями неистовый Магомет II и которые с тех пор стали носить историческое имя «ворот пушки», Топкапы.

Я читал много описаний падения Византии, и в греческих хрониках, и у европейских историков, но ни одно из них не рисует так ярко, так потрясающе геройства и ужасов этой исполинской борьбы, как простые и глубокие строки Воскресенской летописи…

Это был действительно бой на жизнь и на смерть, бой титанов, а не людей. Развращенная и изнеженная Византия XV века возродилась на мгновение в своих предсмертных судорогах и прикрыла свою могилу богатырскою доблестью Спарты и Древнего Рима. Последний Палеолог, последний Цезарь Римский, свил геройский и мученический венок своему, когда-то славному, посрамленному отечеству…

Рядом с этим средневековым паладином христианства, воскресившим в себе Готфрида и Танкреда, стоит другая колоссальная фигура – генуэзца Джустиниани… Его подвиги – это блестящая страница из жизнеописаний Плутарха, его образ – это античная статуя классического героя… С 600 человек верной дружины, на четырех небольших галерах он один изо всей христианской Европы явился на призыв христианского императора – умереть за христианство. Он пробился через разгромленные им флотилии турок и вошел в осажденный Константинополь. С этого дня он стал его мечом, его знаменем, его душою. Везде, где только грозила опасность, везде, где гремело оружие, где нужно было ободрить войска, изобрести и приготовить средства отпора, опрокинуть ворвавшегося врага, – везде первым являлся «Зустунея»… Ночью он строит башни и разрушенные стены, взрывает минами стенобитные машины турок; днем он в советах царя, на зубцах бойниц, во главе защитников, «рыща по стенам, укрепляюще и понуждаше люди». Мужи, крепкие духом, крепкие мышцами, бились на стенах христианской столицы, но их была ничтожная горсть сравнительно с несметными полчищами победоносных варваров, облегших кругом столицу, с яростным фанатизмом умиравших тысячами во славу своего пророка.

«Един бияшеся с тысячью, а два с тмою», – говорит летописец.

«Кий язык может исповедати или изрещи тоя беды и страсти! падаху бо трупиа обеих стран, яко снопы со забрал и кровь их течаше яко реки. И наполнишася рвы трупия человеча до врху, яко чрез их ходити туркам, аки по степенем, битися, мертвые бо им бяху мост и лествица ко граду: такоже и потоци и брега вокруг града наполнишася трупиа, и илименю Галатскому кроваву быти: тако сильно и нещадно сечахуся…»

35 000 турецких трупов насчитано было во рвах и на стенах только после одного приступа. А что ни день, то новый приступ, то новая кровь!..

«Турки на всех местах биахуся без престани, день и ночь пременягощеся, не дающе ни мало опочинути градскым людем.

И бысть сеча зла и преужасна; от пушечного бою и от пищального стуку, и от зуку звоннага, и от гласов воплей, и от кричания от обоих людей, и от трескоты оружий, такоже от плача и рыдания градских людей, и жен и детей, яко земли колебатися и не бе слышати друг друга, что глаголет; бысть яко гром велий; от множества огня и стреляния пушек и пищалей обеих стран дымное курение сгустився покры град и войско все, яко не видети друг друга, с кем ся бьет, и с зелнаго духу многим умрети, и сечахуся имаяся на всех стенах, дондеже нощная тма их раздели».

Более двух месяцев сряду возобновлялись без отдыха отчаянные приступы Магомета. Он приказал вылить две новые громадные пушки и заряжал их каменными ядрами: «едино ядро в колено, а другое в пояс»; он построил перед стенами неприступную осадную башню, обитую сырыми кожами, наполненную землею… Эти пушки и машины свои направлял разгневанный султан все против своего заклятого врага «Зустунеи», все против того «приступного полого места», «где стена бе градская ветха и низка» и где его полчища во всякий час дня и ночи встречали неотразимый меч этого ненавистного, неутомимого и вездесущего итальянца. Но «Зустунея» сжигал в ночных вылазках его неприступные башни и разрывал своими меткими ядрами жерла его гигантских пушек.

Мехмет II осаждает Константинополь. С картины Ф. Зонаро, 1903 г.

Много раз турки овладевали стенами, врывались в улицы, гоня перед собою утомленных и оробевших воинов… Навстречу бросался Зустунея с горстью храбрецов или являлся на своем «фарисе» неустрашимый богатырь – император, и опять город очищался от поганых, и рвы наполнялись их трупами.

«Бе страшно видети обоих дерзости и крепости! – повествует летописец. – Постигшу же царю и нападаше на турки с избранными своими и сечаше их нещадне и ужастно, ихже бе достизаше, рассекаше на двое, а иных пересекаша на полы… турки же скликахуся противу крепости его, и друг друга понюкаше на нь, и всяким оружием суляху его, и стрела безчислен! на нь пущаху. Царь же, один имея меч в руке, сечаше их, и бежаху от него из града к разрушенному месту».

Напрасно убеждали его патриарх и сановники покинуть тайно столицу, которой угрожала явная гибель; император не хотел ничего слушать и рубился как простой воин, готовый умереть рядом с ними… Гибель Зустунеи была гибелью Византии… Еще 27 мая «прилетев из пушки ядро каменное на излете и удари Зустунея по переем, и паде на землю». Его отнесли в дом, панический ужас овладел без него всеми; но и тяжко раненный Зустунея думал только об одном. Наутро он приказал опять нести себя к проломам стены, на «полое место»; еще раз вдохновленные им византийцы выбили ворвавшихся турок.

«Турки бо великою силою одолеваху граждан. Стратиги же и вельможи, вкупе с Зустунеем мужеетвоваху крепко, и падоша множество от обоих стран. Но еже Бог изволи, тому не прейти: прилетевше бо и излете пушка и удари Зустунея, и срази ему десное плечо, и паде на землю аки мертв; и падоша над ним боляре его и все его люди, кричаще и рыдающе, и отнесоша его прочь».

Услышав смятение, турки снова массами ринулись в город и погнали все перед собою.

Император-витязь опять остановил своей богатырской рукой победоносных варваров. «Турки же, видевше крепость и мужество царево, бежаша от него, и тако прогнаша турок к полому месту и оступившимся ту множество народа, побита их граждане безчислено, закалаху ба их аки свиней».

29 мая наступил наконец роковой последний день Византии.

Магомет II, приведенный в ужас непобедимым геройством императора, ежеминутно опасавшийся его вылазок и приближавшейся по морю помощи, ночью под 20 мая уже собрал было военный совет, чтобы начать отступление…

Но тут случилось нечто чудесное. Над спящим Царьградом повисла черная туча, и из ее кровавых глаз стали капать крупные слезы…

Муллы султана объявили ему, что это «знамение великое есть и граду пагуба», и Магомет II вместо отступления велел начинать приступ… Видели это кровавое видение и патриарх, и все граждане Византии. Еще за несколько дней случилось на их глазах другое грозное знамение: ангел Божий, охранявший Святую Софию, в виде пламени огненного, поднялся из Великой Церкви и ушел в небо. Это Дух Святой покидал осужденные на позор и гибель святыни Византии…

Весь синклит с патриархом во главе явился умолять царя: «Светлейший царь! Изыди из града, да не все вкупе погибнем, Бога ради изыди!» – «Воля Господня да будет!» – отвечал царь и непреклонно остался на своем посту…

* * *

С утра двинул Магомет к сокрушенным уже стенам Византии все свои полчища, прикатив пушки и тараны к злополучному «полому месту»… Защитники были сбиты, рвы завалены, и победоносные толпы ринулись в город…

Ворота Топкапы (византийские ворота Св. Романа)

«Беглербей же восточный, велик бе телом и мужествен, вскричав, всею силою восточною нападе на греки и размеси полки их и прогна, и взем копие напусти на царя: царь же, подав ему щит, отведе копие, и ударив его мечем в главу и рассече на двое до седла, и абие возопиша туркы многы гласы…» Магомет, разъяренный смертью своего любимца, бросился в ворота со всеми своими силами; он велел наводить все пушки и пищали на неодолимого вождя христиан и отрядил 3000 отборных всадников во что бы то ни стало пробиться до царя и покончить с ним, хотя бы весь отряд лег головами.

«Балтацлию же приспевши с многими плкы, сретоша его на полом месте, но не возмогоша его удержати, и вниде в град со всеми пълкы и наиде на граждан, и бысть сеча крепчайшая всех прежних, и падоша стратиги, и мегисталы, и все вельможи… избиенных же граждан и турок не бе числа…»

А царь, между тем, молился слезною молитвою в храме Премудрости Божией и, покаявшись в грехах своих, причастившись от патриарха Святых Тайн, прощался с своим народом.

«И абие взопиша весь клирик, и весь народ сущий ту, и жены, и дети, имже не бе числа, рыданием и стонанием, яко мнетися церкви оной великой колебатися, и гласи их, мню, до небес достигаху!»

– За мною все, кто хочет пострадать за церковь Божию, за веру Христову! – крикнул император и, вскочив на коня, бросился к Золотым Воротам, где кипела злая сеча… Больше 600 человек врагов поразил на смерть своею могучею рукою венчанный богатырь, и сам, наконец, пал под грудами изрубленных им тел… «И сбысться реченное: Константином сздася и паки Константином и скончася», – замечает летописец.

Какой-то сербин принес ликующему Магомету голову его геройского врага.

Жестокосердный осман облобызал ее с глубокою жалостью и отослал к патриарху, чтобы обложил ее золотом и серебром и хранил как святыню… Одни говорят, что драгоценная реликвия скрыта до сих пор под престолом Святой Софии; другие уверяют, что тело героя императора тайно похоронено в Галате. Турки показывали мне в глуши старых базаров и переулков Стамбула, в вонючем лабиринте мелких лавчонок и ткацких мастерских, грубую каменную плиту, глубоко вросшую в землю… Они убеждены, что в этом грязном заброшенном углу похоронены благочестивою рукою останки последнего римского цезаря…

Несколько шагов в сторону от этой нищенской могилы – за железною решеткой – другая могильная плита, неумело убранная цветущими растениями… Мусульмане до сих пор приходят сюда поклониться праху того турецкого воина, который убил в последней кровавой схватке богатыря-императора и которого Магомет II, по преданию, велел казнить за то, что он не привел византийского императора живым к победителю-султану…