Окраины столицы, «Илимень Галатская». – Стены и башни Едикуле. – Владыка мира и его первая летопись. – Темницы древности. – Золотые ворота и их легенды.
Мы едем в своей покойной коляске-корзинке по беспокойной мостовой стамбульских переулков, с неизбежным драгоманом на козлах. Проехали беломраморную резную мечеть Валиде, с ее точеными колонками и живописной позолотой, проехали ее роскошный мавзолей, с золотыми решетками в окнах, и опять мимо ворот Высокой Порты, мимо исторических святынь древнего византийского акрополя, нырнули в безысходный лабиринт константинопольских переулков, сначала еще сколько-нибудь прибранных и возможных, потом, подальше, совсем не прибранных и совсем невозможных.
Однако везде неизбежная теперь конка ухитрилась протянуться и через эти узенькие, кривые, без конца вьющиеся и ломающиеся улицы, поминутно то сбегающие с холмов, то опять карабкающиеся на них…
В иных местах пешеход должен плотно прижаться к грязным стенам домишек или юркнуть в ближнюю лавчонку, чтобы его не задел вагон конки, продвигающейся сквозь эти теснины. Вагоны эти грязны, облезлы и вонючи донельзя. Грязнее и вонючее их только разве оборванные кондукторы, торчащие с ослиным равнодушием и ослиным тупоумием на задних приступках и не обращающие ни малейшего внимания ни на конку, ни на пассажиров, ни на уличную толпу. Чем дальше уходят улицы от центра столицы, тем распущеннее и бесцеремоннее делается их без того нецеремонная обстановка, тем чаще прорывается сквозь эти неисчислимые груды насыпанных друг на друга деревянных и каменных домишек, роскошная природа юга, – то ползучие лозы винограда, местами перекидывающиеся даже через улицу, то цветущая глициния; облепившая балкончики и стены домов лиловыми шпалерами своих нежно-лиловых мотыльков, то яркая, как свежая кровь, иудейская акация, еще не успевшая развернуть ни одного зеленого листка, но уже вся облитая сплошным пурпуром своих цветов…
На улице Стамбула
Мы двигаемся, хотя и среди города, но вдоль берега моря, параллельно ему, к последним рубежам громадной столицы…
Далеко ниже нас, у самых волн Мраморного моря, светится вдоль того же берега, ныряя в лощины, вспалзывая на гребни холмов, уже полуразрушенная зубчатая стена старой Византии, когда-то защищавшая подходы от моря…
Мы любовались ею еще у подножия Серальского мыса, где она теперь начинается и где она когда-то примыкала к другой стене, перерезавшей, через волны моря до самого берега Галаты – вход в Золотой Рог…
Теперь залив Золотого Рога отделяется от Босфора только длинным мостом Валиде, а в старое время в эту обширную и безопасную гавань Византии корабли могли проникнуть только через громадные морские ворота, защищенные цепями, башнями и пушками…
Об этих воротах рассказывает в своей паломнической повести наш Стефан Новгородец, посетивший Константинополь еще задолго до взятия его турками…
«Влево от палат Константиновых (теперь Сераль) находятся чудные градские ворота, железные, решетчатые, весьма большие: этими воротами море введено внутрь города. Когда бывает волнение на море, здесь держат корабли, до 300 судов, а суда эти имеют по 200, иные же – по 300 весел, на них войско ходит по морю».
Тогда еще не существовало поэтического названия Золотой Рог, ставшего потом государственным гербом Турции, и наши бесхитростные летописцы просто именовали «илименью Галатской» исторический порт Византии, известный в века Олега и Ольги под именем Суда.
«Греци замкоша Суд, и град затвориша», – повествует Несторова летопись, описывая набег Олега. Вероятнее всего, что и Олег «повеси щит свой во вратах града, показуя победу», не у далеких «Золотых Ворот» Семибашенного замка, как обыкновенно предполагают, а именно у ворот этого «замкнутого Суда», который прервал удалым кораблям Олега доступ к богатствам Царьграда и на котором так бесцеремонно приучал к терпению нашу мудрую княгиню Ольгу византийский император. «Аще ты такоже постоиши у мене в Почайне, яко же аз в Суду, то тогда ти дам!..» – вспомянула ему потом Ольга этот оскорбительный долгий карантин…
На одном конце стены – ворота древнего «Суда», на другом – Семибашенный замок Едикуле со своими славными Золотыми Воротами…
Конка проводила нас до самых пустырей, окружающих эту покинутую твердыню старого Константинополя. Жизнь города уже совсем здесь замирает. Три громадные круглые башни и четыре меньших, квадратной формы, подпирают углы и середины высоких толстейших стен, образуя собою со всех сторон ощетинившийся неприступный замок, окруженный внизу от моря и от Сан-Стефанской равнины еще двумя поясами стен, глубоких рвов и валов. Когда-то эти стены и башни были изукрашены мрамором и надписями, но теперь только изредка попадается на глаза полустертая узорчатая плита с греческими буквами, затерянная среди грубых серых глыб каменной кладки.
Вид на бухту Золотой Рог с Галатской башни
Пусто и грязно внутри…
Разрушение уже воцарилось повсюду… Огромный пустырь, когда-то полный жизни и движения, зарос высокою травою, которая прикрыла собою глубокие западни цистерн и водостоков, когда-то поивших крепость. Фонтаны теперь разбиты и высохли. Маленькая мечеть посреди двора полуразрушена и опустела… Крошечный серенький ослик с глубокомыслием философа-отшельника один стоит среди пустынного зеленого двора, уставив в пространство свой неподвижный взгляд и, вероятно, задумавшись о суете земного величия. Белые и желтые бабочки тихо реют в этой безмятежной замкнутой пустыне. Мирный румелийский овчар откупает под пастбище овец эту историческую почву, улитую потоками крови, и добросовестно занавозил своими стадами все уголки когда-то грозного замка, не различая темницы от мечети и гробницы от фонтана… Божьи травы и деревья доработали остальное, чего не успели сделать овцы… Они устлали мягкими зелеными коврами осыпавшиеся всходы, по которым когда-то взбегали на стены окованные железом воины и сносили со стен окровавленных раненых; они рассыпали свои яркие веселые цветы у дверей мрачных темниц, где десятками лет томились знаменитые узники; они расставили, словно бессменных часовых, на парапетах высоких башен, в расщелинах зубцов, в амбразурах стен свои тенистые смоковницы, свои остролистые лавры, великодушно увенчав ими каменное чело этого многовекового замка-воина…
Мы взлезли по не совсем удобной осыпи, сначала на стену, потом сквозь черное каменное нутро на самую верхнюю площадку самой высокой башни. Сквозь мертвые ребра ее удивительно пробились на солнечный свет, словно выступившие изнутри пятна когда-то пролитой здесь крови, густые пурпуровые шапки только что расцветшего иудейского дерева…
Эти кровавые отпрыски испестрили теперь всю древнюю стену, куда ни глянет глаз… Сверху башни открывается чудный вид на море, покрытое островами, на Константинополь, расстилающийся у ног, на далекий берег, что живописно убегает к белой игле Сан-Стефанского маяка. На горизонте уже чудятся каким-то бесплотным воздушным виденьем далекие Балканы, а сюда ближе, на широкой равнине, охватывающей с запада столицу, отчетливо видны линии окопов и укреплений, приготовленных, как последнее безнадежное усилие, навстречу нашим победоносным полкам, так бессмысленно остановленным перемудрившею дипломатией у порога сокрушенного Стамбула…
Долго мы стояли с женой молча, глубоко взволнованные мыслями и воспоминаниями, над расстилавшимся кругом нас многовековым историческим мирком, растроганные чудною неописуемой картиною этой роскошной природы, этих удивительных мест… Прекраснейший уголок мира – эта жемчужина, выросшая на рубеже двух светов, азиатского и европейского, у предела райской земли, у ворот теплых голубых морей, льющихся на восток и запад, – лежал теперь у наших ног, видный нам как с крыльев орла, понятный нам отсюда во всех своих подробностях, поразительный, околдовывающий глаз и мысль…
Вид на Золотые Ворота и остатки стен Константинополя
Да, это настоящая, природная столица земного шара, призванная судьбой к владычеству над странами и народами, самая удобная по положению, самая прекрасная по красоте, естественный центральный узел торговли, богатства и власти.
Недаром гениальный мечтатель Фурье смотрел на Константинополь тем же взглядом, как и гениальный практик Наполеон.
Да, это истинный Царь-город среди всех городов земли. Древние греки не хотели верить, что такое удивительное место могло быть избрано смертными.
По преданию их, орел, посланный Юпитером, схватил сердце жертвенного быка, приносимого Византом, предприимчивым сыном Нептуна, и бросил его на том прелестном скалистом мысе, омываемом с трех сторон Босфором, Пропонтидою и Золотым Рогом, где Визант основал потом, по этому божественному указанию, свой первый городок, древний Акрополь Византии. И долго потом поэты и прародители греков называли «богозданными» неприступными стены этого богом основанного города…
И Константин Великий основал потом свою всемирную столицу, свой «Новый Рим», на месте «богоданной» Византии тоже по божественному указанию своего рода. Знаменитое видение святого креста с надписью «Сим победиши!» явилось ему, как говорят, на азиатском берегу Босфора, в ближайших окрестностях Византии, в которой он осаждал своего сокрушенного соперника Лициния…
Наша летопись Несторова тоже приписывает божественному вмешательству учреждение Константином столицы в Византии.
«Сице помышляющи царю во дни и в нощи, слыша во сне глас: “в Византии подобает Константин-граду создамся”, и абие царь возбудися от сна, вскоре посылает в Византию магистров и градских делателей готовити место.
И тако начати делати церкви Божии, и двор царский, и иные домы славны велможам и мегисталом и всем сановникам, и воды сладкия приводити.
Сезда же царь и палату великую, иподрому предивную и две поле устои, сиречь улицы покровены на торгование, и назва град Новый Рим. Потом же созда церкви преславныя Святая Софея, и святых Апостол, и святыя Ирины, и святаго Макея, и святаго Архангела Михаила, и ины мнози.
Такоже иные вещи предивные и достохвальные принесе из многих стран и градов и, преукрасив град, возда ему честь велию обновлением и праздники и торжеств! великими на многие дни; и тако устави да ся зовет град той царь градом и бысть радость велия во всех людех».
Смиренный инок Андрей Критский выражался потом о чудесах Царьграда: «Воистину град сей выше слова и разума есть».
Мы сорвали на память несколько веток с лаврового дерева, выросшего на камнях башни, и спустились, погруженные в свои мечты, опять на зеленые поляны замка.
Мы хотели проникнуть в подвалы башни, служившие в течение веков темницею знатных пленников всякого рода, в том числе и наших русских послов, Обрезкова и Булгакова. Перед черной пастью, мрачно зиявшею внизу круглой каменной громады, расцвела, словно в насмешку, белая, как невеста в своем венчальном уборе, дикая яблоня. Она рассылала кругом в неподвижный знойный воздух целые волны медового запаха, побеждавшего даже острый дух овечьего навоза, которым был плотно убит и вход в темницу, и весь глубокий подземный провал ее…
Пчелы хлопотливо сновали и жужжали в этом душистом и пушистом снегу весенних цветов…Эта темница – действительная темница, безо всяких прикрас и иносказаний… В нее действительно, во всей буквальности слова, ввергали узников, как картофель в картофельную яму, и заточали их под замки и засовы, не заботясь более ни о каких пустяках. Кругом тьма кромешная, под ногами грязная земля, кишащая всякой нечистью, над головою глухой и слепой каменный свод… В этом состояла вся тогдашняя пенитенциарная система, все санитарные и гигиенические приспособления старого юридического быта. В такой темнице узники томились не ради одной красоты слога, и выход из такой темницы казался воскресением из мертвых не в виде одной только поэтической гиперболы.
Посмотрите, с каким благоговейным чувством радости и благодарности к Богу чертили на стенах покинутой темницы свои старательно вырезанные латинские, немецкие и итальянские надписи освобожденные пленники. «Captus anno 1668, occasione bellі, liberates anno 1682…» Коротко, но выразительно.
Среди этих многочисленных плит мы разобрали и немногие уцелевшие русские надписи: «военачальник… Данила… тищев 1774 года».
Ртищев ли, Татищев ли, я не поинтересовался справиться, и ведь всего только 1774 год! «Свежо предание, а верится с трудом…»
Мы покинули замок через славные когда-то Золотые Ворота, которыми, бывало, возвращались в триумфе, после долголетних кровопролитных воин, столько победоносных цезарей и полководцев Восточного Рима. Здесь ликующий народ встречал запряженную слонами триумфальную колесницу Феодосия Великого, сюда вводил пленные толпы готов и вандалов непобедимый Велизарий.
Ворота теперь заложены, потому что досадная древняя легенда до сих пор тревожит подозрительных османов. Христиане опять должны войти теми же воротами, у которых пал в отчаянной битве последний герой-император, безуспешно защищавший от неверных святыни Царьграда, и святыни эти опять должны возвратиться в победоносные руки христиан… Еще при Константине Великом, основателе Царьграда, создалась эта легенда. Летописцы говорят, что при начале постройки Константинополя император и весь народ были напуганы неожиданным проявлением огромного змея. Вдруг из поднебесья упал на него орел, схватил змея и опять поднялся на высоту. Долго боролся он с ним в облаках, наконец, змей осилил, и орел вместе с змеем рухнули на землю. Жители убили змея и освободили орла. Созванные императором мудрецы, как передает наша летопись, так объяснили это знаменательное событие: «Орел есть знамение христианское, и змий знамение бесерменское, и понеже змий одоле орла, являет яко бесерменство одолеет христианство, а понеже христиане змия убиша, а орла изымаша являет, яко напоследок паки христианство одолеет бесерменство, и Седьмохолмаго приимут и в нем воцарятся».
Вид на Семибашенный замок (Едикуле) в Стамбуле.
С гравюры Т. Аллома, 1839 г.
После взятия Царьграда Магометом II легенда эта ожила и перенеслась уже прямо на турок.
Тогда вспомнили, что при Льве Премудром епископ Патраский Мефодий пророчествовал: «Русский же род с прежде создательными всего Измаилта победят, и Седьмо-Холмаго приимут с прежде законми его и в нем воцарятся».
Пророчество это засело глубоко в сердца восточных христиан; до сих пор они верят, не сумняся, точно так же, как верят сами турки, что вопрос этот – только вопрос дня. И если окинуть мыслью историю Турции и историю России за последние века, то даже люди, не привыкшие верить пророчествам, должны будут признаться, что старое пророчество Мефодия осуществляется с какою-то роковою последовательностью…
Я не знаю, где видел счастливый составитель константинопольского путеводителя остатки позолоты когда-то роскошных Золотых Ворот и латинскую надпись ее о победах Феодосия Великого…
Только две греческие колонны с капителями можно различить снаружи в заложенных камнях и замазанных белою известью исторических воротах; почтеннейший же иеромонах Антоний, не мудрствуя лукаво, буквально списал из книги Муравьева подробности, которые существовали в 20-х годах и которые, по-видимому, давно уже уничтожены…
Один только реликвий христианской древности не могла до сих пор уничтожить варварская рука в старых стенах своего Едикуле.
Священные легенды Византии живут в нем прежнею таинственною жизнью, несмотря на турецкие мечети и темницы, несмотря на забитые ворота и засыпанные тайники…
Безымянная зеленая могилка примкнута как раз к башне Золотых Ворот, во дворе крепости. Сиротливо торчит над ней печальный кипарис да старый платан расстилает свою курчавую сень.
Грек-овчар рассказал нам благоговейно стихшим голосом, что из могилы этой выходит старец в архиерейском облачении с крестом в руке. «Засветите надо мною хоть лампаду, – говорит он сторожам, – а то мне темно так лежать в сырой земле». И грубый овчар покупает на свои скудные гроши масла и ежедневно зажигает тайком лампадку над темной могилой неведомого святителя…