Мертвая Турция, осадившая мертвую Византию. – Дерево смерти. – Благоговейное отношение турок к умершим. – Похоронная процессия. – Живописный источник Балуклы. – Агиасма Св. Троицы. – Мечеть Эйюба. – Мозаики «Обители Хоры». – Развалины Влахерна.
Мертвая Византия окружена таким же громадным кольцом мертвой Турции: кипарисы мусульманских кладбищ тесными траурными полчищами, как когда-то орды грозных варваров, обступили кругом безмолвные древние стены за вьющеюся нитью шоссе. Не выедешь из них, не преминешь их! Густые леса черных деревьев-монахов непрерывною чередою провожают вас слева, и под их безжизненною сенью бесчисленное каменное население белых и расписных памятников, в зеленых чалмах, в старинных высоких тюрбанах, в красных плоских шапочках, тесною нивою торчат из каменистой земли, словно земля, слишком обильно усеянная человеческими трупами, не могла поглотить в свои недра все эти мириады скелетов и ощетинилась теперь как будто во все стороны пошатнувшимися каменными зубцами…
Вид с турецкого кладбища на Золотые Ворота
Два стана старых врагов честно легли костьми друг против друга – разрушенные стены, защитники, и против них, кругом них – их грозные победители…
Покойтесь оба сном мира!
Нельзя не любоваться турецким кладбищем… Тут столько благоговейного уважения к отошедшему в вечность, столько человеческого достоинства и приличия…
Даже бедняк старается почтить отца или брата своего непогибающим куском мрамора и разукрасить, как только может, этот мрамор, напоминающий ему дорогого покойника…
Сюда приходите изучать турецкие головные уборы всех веков – это самое почтенное и самое характерное для мусульманина наружное украшение человека, которого он не снимает даже перед священными лампадами михраба, перед которыми он падает ниц, босоногий и коленопреклоненный. Везде позолота и яркая краска! И особенно много красно-зеленой… Золотые солнца нередко венчают вместо уборов памятники женщин. Золотые строки Корана то и дело живописно пестрят белый фон мраморов…
Турецкая гробница – это каменный саркофаг с двумя высокими столбами, увенчанными шапкой, в головах и ногах… Но бедные ставят только два столба или две узкие плиты торчком… Они натыканы густо, как частокол, погнулись, повалились в разные стороны, и когда охватываешь рассеянным взглядом в полусумраке вечера эти несчетные толпы разноцветных тюрбанов и белых остовов, то мерещится тебе, будто все мертвецы кладбищ вылезли из своих могил полюбоваться с безмолвною скорбью из-под своих меланхолических кипарисов на бегущую мимо жизнь…
Кипарис – дерево гроба, дерево смерти. Нетленный целыми столетиями в своей набальзамированной древесине, неподвижный, как свернутая в гробовые свивальники египетская мумия… Ни зелени, ни цветов, ни отрады взору… Когда они теснятся печальным дружным строем вокруг какой-нибудь старой могилы, тебе кажется, что это стоит ряд гигантских погребальных свечей, укутанных в черный креп, или хор монахов в траурных мантиях, отпевающий мертвого… Стоит рассмотреть поближе их характерные стволы, их неподвижные изгибы ветвей, словно вылитые из темно-серого чугуна. Нигде нельзя так хорошо изучить кипарис, как в этих многовековых, а может быть, и тысячелетних кладбищах Константинополя… Они тут толсты, мшисты и дуплисты, как башни древнего замка…
Каждый такой могучий ствол свит и слит из целой пасмы тонких стволов, перевитых между собою, как пряди железного каната. Это дает несокрушимую крепость стенкам ствола, хотя бы время давно выгрызло его утробу. Листва кипариса – такая же железная, такая же неподвижная. Она ощетинивается наружу плоскими и жесткими метлами, сквозь чащу которых трудно протиснуться даже птице, а внутри – совсем пусто и свободно в этой зонтиком собранной метле… Там безопасно гнездятся, ползают, прыгают, как в наглухо запертой клетке, всякие зверьки, птицы и гады, от белки и крысы до ящерицы… Оттого-то самые, по-видимому, массивные и плотные кипарисы просвечивают насквозь, когда смотришь на них против освещенного неба, оттого-то их своеобразная листва дает столько поразительных световых эффектов живописцу-пейзажисту…
Эти живописные рощи Турции заняли-таки нас! Ни у какого другого народа, даже гораздо более цивилизованного, нет столько внимания к умершему. Живой Царьград весь, со всех сторон, окружен этими тенистыми жилищами мертвых, не только Стамбул, но и Пера с Галатой, и громадный Скутари… На самых видных господствующих холмах – везде прежде всего торчат эти черные рощи кипарисов. Кипарисы дают физиономию великолепной столице ислама, и без кипариса своих кладбищ Константинополь перестал бы быть Константинополем. Откуда берется, откуда взялось у него столько мертвых – просто диву даешься!.. Необъятный город кажется потонувшим в могилах.
Кладбище в районе Эйюп
Могилы не только везде кругом охраняют входы и выходы живого Стамбула, облегают его твердыни, как осаждающая армия; могилы и внутри его, по всем старым улицам, по всем крупным артериям, по которым протекает наиболее деятельный ток его жизни, за решетками садиков, в двориках «тюрбе» и мавзолеев, в обширных оградах его бесчисленных мечетей. Везде, на каждом шагу, назойливо торчит этот мраморный частокол, сверкающий позолотой и красками своих тюрбанов, везде мертвая Турция словно торжествует над живой… Сейчас видно страну, где нет выше клятвы, как гробом своих отцов, где нет обиды более кровавой, как оскорбление праха предков…
Тут не забывают, как кости издохшего пса, дорогие сердцу останки и не поганят землю, освященную гробами.
Недалеко от Эдрене-капу, теперешних Адрианопольских ворот, мы наткнулись на похоронную процессию…
Мы осторожно приблизились к ней, прикрываясь колоннадами кипарисов, чтобы не возмутить религиозного чувства правоверных.
Ярко разряженные люди несли на носилках ящик, покрытый разноцветными платками, в предшествии бородатых белых чалмоносцев, гнусивших священные песни… Муллы проворно уселись на корточки вокруг свежезиявшей могилки и еще проворнее вываливали из гроба на приготовленное ему сырое ложе плотно увитого покойника… Ящик-гроб служит у расчетливых мусульман только в качестве носилок…
Вся толпа турок и турчанок хлопотливо уселись около могилки, громко болтая между собою, и их красные фески, их щегольские женские уборы так весело пестрели между черными стволами кипарисов и мраморными скелетами кладбища, словно эта разряженная толпа пришла сюда не на похороны, а на невесть какую радостную прогулку…
Фабрики мраморных изделий, заваленные сотнями готовых гробниц, тянутся рядом с погребальными рощами по адрианопольской дороге, но нам нужно было свернуть в сторону, еще дальше за город, в область армянских и греческих кладбищ, к знаменитому «живоносному источнику Бауклы».
К Бауклы поворачивают от Селиврийских ворот… Роща старых платанов и буков, издавна обращенная в христианское кладбище, окружает этот маленький монастырек… Роща эта – остаток исторического леса, стлавшегося вокруг древней Византии.
Легенда говорит, что еще в V веке христианства Лев Великий, будущий император, обрел на лесной охоте своей, по таинственному голосу, чудотворный источник. Он исцелил его струей глаза слепца, заблудившегося и умиравшего в лесу; потом, когда стал императором, он воздвиг над целебным ключом великолепный храм Богоматери. С тех пор «Живоносный источник» стал одною из популярнейших святынь Византии. Чудеса его разносятся по всему свету. Император Юстиниан исцеляется его водою от опасной каменной болезни и строит над ним новый храм, не уступающий богатством своим знаменитейшим храмам Царьграда.
Василий Македонянин переносит к этому храму свой летний дворец. Все цари Восточного Рима ежегодно в день Вознесения отправляются торжественным шествием из Византии в рощи Бауклы, к «Живоносному источнику», и совершают у него священное омовение…
Разрушение Византии турками разрушило, конечно, и святыню Бауклы… Благочестивая легенда повествует, будто некий старец, живший у источника, услышав роковую весть о падении Царьграда, отказался верить ужасному слуху. «Тогда поверю, когда мои изжаренные рыбки оживут и уйдут опять в воды святого ключа!» – объявил он. И вдруг, к ужасу его, рыбки сошли и плеснулись в воду…
С тех пор они вечно живут там, не исчезая и не увеличиваясь ростом, уверяют нас проводники. Нам тоже монахи показывали, хотя и не совсем уверенно, этих таинственных крошечных рыбок, сновавших в прозрачном мраморном бассейне Святого источника, внутри маленькой полуподземной церкви, под огромною иконою Богоматери… Церковь эта устроена недавно, после турецкой войны 1829 года, главным образом усердием русских…
Графиня Анна Алексеевна Орлова одна пожертвовала 50 000 пиастров… Кроме маленькой часовни источника, есть тут еще другая, довольно большая и богато убранная церковь, сияющая свежестью своих лаков и красок как-то слишком неуместно для возобновленной древности V века… Но еще неуместнее и досаднее целая выставка огромных, как золото вычищенных, медных блюд для сбора денег, расставленных целыми рядами, как сети на рыбу, предусмотрительными монахами во всех входах и выходах церкви. В церкви, впрочем, есть любопытные образцы старой греческой живописи по золотому фону, особенно оригинальная икона Ивана Крестителя с крыльями херувима и собственной отрубленной головой на блюде в руках.
К другой, совсем полинявшей иконе с неразличимым рисунком, очевидно, выкопанной из-под развалин прежних храмов, благочестивые богомольцы прикладывают монетки, которые, к утешению их, сами собою прилипают к иконе… Грешная рука и неугодная молитва не в силах произвести этого чуда, как уверял нас красивый черноволосый монах, не по-монашески сверкавший огнем своих черных глаз и яркими ланитами своего южного лица, живописно оттененного черной греческой камилавкой. Обращает на себя внимание и богатейшая плащаница с рельефными, художественно вышитыми золотом, фигурами Христа и апостолов, дар и работа нашей арзамасской женской общины…
Вокруг церкви, среди мраморного помоста двориков, – великолепные беломраморные саркофаги константинопольских патриархов Иоакима и других, украшенные резьбой и императорскими двуглавыми орлами, наследием низвергнутых деспотов Византии, которые завещали ее духовным вождям свой пышный титул и свои торжественные одежды. Есть и несколько частных гробниц богатых греков Фанара, влиятельных патронов порабощенной церкви, удивительного великолепия и удивительного вкуса…
Гораздо более отрадное впечатление произвел на нас другой священный источник, лицом к лицу с древними стенами Византии.
В зеленой заманчивой долинке, среди старых буков, предприимчивый армянин выставил под открытом небом кучку бесхитростных скамеечек и несколько десятков соблазнительных для правоверного «наргиле», рядом с походной кофеенкой… Приезжие, утомленные тряскою рысцою своих осликов, и запыленные прохожие с наслаждением протягиваются под этою идиллическою тенью и, проглотив неизбежную чашечку горячего кофе, так кстати предлагаемого услужливыми кофеджи, садятся покалякать в дружелюбный кружок, потягивая сквозь воду дым кальянов.
А тут, всего в десяти шагах, черная дыра подземелья. Старый грек молча сводит вас под его сырые своды и в глубине земли дает вам зачерпнуть медным ковшичком прозрачной, как слеза, воды из источника Святой Троицы… Убогие свечечки прилеплены к закопченным стенам, перед облезлыми от сырости черными древними иконами, и одна скромная кружечка собирает скудные подаяния… Турки почитают эти священные «агиасмы» древних греков столько же, сколько и христиане, и ни один благочестивый правоверный не пройдет мимо источника Святой Троицы, не опустив в нее медной пары… Мы тоже были рады отдохнуть от зноя в тени дерев и близ церкви развалились на зеленой полянке, наслаждаясь провожавшею нас непрерывною перспективою стен и башен и кипарисовыми рощами кладбищ. Перед нами сейчас же вырос, словно по щучьему велению, чистенький подносик с крошечными чашечками кофе и стаканами холодной воды из святого ключа…
Эта душистая струя черного турецкого кофе незаменима в минуты усталости. Один глоток его возрождает силы человека лучше, чем стакан вина.
Проводники наши тоже подкрепили себя, и мы, совсем ободрившись, повернули теперь через Эдрене-капу, в тесные переулки города. Нам хотелось посетить самую отдаленную и самую древнюю святыню ислама – мечеть Эйюпа, сподвижника пророка…
Стамбульские водоносы
Эйюп был знаменоносцем пророка и еще при первой семилетней осаде турками столицы императоров в конце VII века пал в битве под ее стенами…
Магомет II, овладев через 800 лет Византией, велел отыскать могилу святого мусульманского воина и построил над нею за старыми стенами Византии из развалин ее дворцов и храмов мраморную мечеть… В мечети этой издревле хранится величайшая святыня ислама – меч пророка. Турецкие султаны, вступая на престол, опоясываются в мечети Эйюпа мечом пророка, как наши русские императоры венчаются на царство в Успенском соборе Москвы.
Турки так высоко чтут эту древнюю святыню свою, что ни за какие бакшиши не позволяют осквернить ее нечестивым лицезрением гяуров… Только с недавнего времени европейцы добились позволения входить в открытый двор мечети, осененный древнейшими неохватными платанами, может быть, современными Эйюпу.
Что мы ни делали, к кому ни обращались, сколько ни сулили, чтобы проникнуть ценою презренного злата под недоступные своды мечети, везде встречали только суровый отказ и негодующе-враждебные взоры. Сановитые, бородатые муллы в зеленых чалмах словно постигнуть не могли, как осмеливаемся мы даже мечтать о таком неслыханном кощунстве.
Пришлось волей-неволей полюбоваться только на фонтан притвора да на наружные мраморные украшения мечети. Зато мы насмотрелись на пеструю мусульманскую толпу, наполнявшую этот обширный, мрамором вымощенный двор. Мы попали, как нарочно, на целую вереницу похорон. Из резных ворот мечети выносили, одного за другим, каких-то богатых покойников в гробах, укутанных дорогими шалями, увенчанных фесками и цветами, провожаемых тесными толпами родных. Все эти правоверные мусульмане кидали на нас изумленно огненные взоры, очевидно, считая наше присутствие при похоронах правоверного столь же уместным, как мы, христиане, считаем уместным присутствие на наших церковных службах пса смердящего.
Мечеть Кахрие Джами (Кахрие-Меджиди). Около 1908 г.
Делать нечего, повернули с досадой оглобли, несолоно похлебавши у интересного Эйюпа, проперевши понапрасну Бог знает куда, и отправились в другую, не столь священную, но гораздо более доступную мечеть, Кахрие-Меджиди, неподалеку от Адрианопольских ворот…
Кахрие-Меджиди совсем спрятана в ямке, в тесноте домов, в лабиринте перепутанных переулков. Ее мало кто знает даже из жителей Константинополя, и туристы редко посещают ее…
Мы пробрались к ней пешком, через камни развалин, крутые спуски, проулочки, калиточки, потому что проезда к ней решительно нет…
Если бы не минарет, приткнутый сбоку, не маленький полумесяц наверху прекрасного круглого купола, вам и в голову не пришло бы, что это магометанская мечеть, до такой степени неприкосновенно сохранился в этой спрятанной в глуши древней христианской святыне обычный византийский характер пятиглавого храма. Мечеть, посещаемая очень редко, была заперта, и пришлось ждать не менее получаса, пока добровольцы-посыльные, турецкие уличные мальчишки, основательно рассчитывавшие на бакшиш франков, привели целою толпою заспанного муллу, хранителя заповедного ключа…
Невозможно понять, каким чудесным образом могли сохраниться в такой целости магометанской мечети, среди столицы ислама, ожесточенно истреблявшего всякие следы древних святынь христианства, те чудные мозаичные картины, перед которыми мы остановились изумленные в паперти Карие-Меджиди. Своды куполов и верхние части стен притворов сплошь покрыты ими. Яркость красок и блеск полировки этой вековечной каменной живописи так свежи, как будто только сейчас отодвинулась от них рука художника. А между тем это работа первой четверти XIV века, пять с половиною веков тому назад! Даже все греческие надписи словно сейчас написаны. Рисунок строгого и возвышенного средневекового стиля, бесценный для любителя византийских образцов. Он исполнен какого-то торжественного и вместе с тем умилительного благочестия… Целые многолюдные сцены из Священной истории покрывают мягкими ласкающими тонами своих нетленных красок, будто драгоценною парчой неописанного вкуса, внутренность старинной паперти; особенно хороши лучше всего сохранившиеся мозаичные фигуры святых на золотом мозаичном фоне маленьких круглых купольчиков ее…
Но в самом святилище мечети мозаик уже следа нет. Верхняя половина маленького древнего храмика, очевидно, состоявшая из плотной мозаичной живописи, густо побелена известью, как стены солдатской казармы; зато нижняя до сих пор сверкает своими изящными панелями и медальонами разноцветных красок чередующихся мраморов редкого узора; только на немногих скульптурных изображениях этой мраморной облицовки тщательно стесаны лики святых…
На что глядит сквозь пальцы фанатизм магометанина, ради грешных земных расчетов, у входа в магометанскую святыню, то не терпится им ни под каким видом в самых пределах святыни…
Кахрие-Меджиди называлась у византийцев «обителью Хоры», то есть загородною, и была одною из древнейших церквей Константинополя. В день последнего приступа, в этот dies irae[11] Византии, в нее была принесена из Акрополиса знаменитая икона Одигитрии, писанная евангелистом Лукою и считавшаяся покровительницею Царьграда. Местность «Хоры» находилась в самом жерле боя. Уверяют, будто первая полусотня турок, проникавшая в осажденный город, пробралась в нее именно в ближайшем соседстве с обителью Хоры, через роковую калитку Керкопорта, заложенную в течение многих веков и открытую только в ночь последнего приступа для вылазок войска, по злополучному совету некоторых стариков, знавших ее тайну… Калитку забыли запереть в хаосе битвы, и толпа турок, нечаянно наткнувшаяся на нее, вдруг зашла в тыл храбрецам, защищавшим ворота Св. Романа.
Обитель Хоры была, конечно, разграблена первою, и драгоценная икона Одигитрии рассечена в куски мечами варваров.
Мы находились вблизи древней Влахерны, в ее когда-то богатых и населенных кварталах; кстати было посетить ее развалины. Крепостная стена, начиная от Адрианопольских ворот, поворачивает в город и идет уже до самого Золотого Рога в тесноте построек; дома теснятся к ней, под ней, захватывают себе ее и отрывают ее кусками.
По соседству с Адрианопольскими воротами, не доезжая Эгрикапы, других исторических ворот, игравших важную роль в дни византийской осады, показали нам грандиозные развалины «дворца Велизария», который турки величают теперь «Текфур-Сарай».
Это суровый замок в виде громадной четырехугольной башни, окруженной аркадами, грозно нависший над стенами Византии, опустевший с самого дня ее падения.
Вид на Текфур-сарай и прилегающие к нему стены со стороны Адрианопольских ворот
Текфур-сарай (дворец Константина Багрянородного – единственный уцелевший византийский дворец в Константинополе)
Очень может быть, что это остатки того влахернского дворца императоров, в котором провел свою последнюю ночь в молитвах покаяния последний из Константинов и который первый запылал при взятии города.
От знаменитого влахернского храма, изумлявшего наших старинных богомольцев своим неизреченным богатством и своими всемирными святынями, давшего по преданию начало нашей Киево-Печерской лавре, остался теперь один обломок каменной арки. Влахернский квартал был первым на пути ворвавшихся в Византию магометанских варваров и до сих пор еще более всех других местностей Константинополя полон развалин и разрушения…
Христиане еще не выстроили на этих славных развалинах Дома Богородицы, где хранились некогда ее пояс и священные ризы, погружавшиеся в волны моря против разбойничьих ратей Аскольда и Дира и носимые как знамя императорами Византии в их бесчисленных походах на варваров.
Только временная стеклянная часовня, наскоро сколоченная и аляповато разукрашенная цехом греческих скорняков с целью собирать деньги на постройку церкви, стоит в глубине маленького садика, в черте этих исторических развалин и в неуместном соседстве с турецкою кофейнею.
В часовне все сверкает безвкусием, новизною и греческою корыстью, так что всякое подобающее настроение, поэтическое, историческое или религиозное, разлетается как дым… Под огромною серебряною иконою Влахернской Богоматери с только что нарисованным свежей краской ярким ликом, в мраморном бассейне – Священный ключ, где в былые времена византийской славы императоры, вступавшие на престол, совершали торжественное омовение… Икона обвешана амулетами и жертвами всякого вида, а на дне прозрачного источника и на огромных окружающих его медных блюдах разбросаны монетки богомольцев…
Лучше всего не заходить в эту казенно-торговую часовню и ограничиться несколькими минутами одинокого размышления над подлинными развалинами славного храма, среди грязи и запустения, так характерно окружающих ее.