В здешнем Угорье многое было не так, как в городке, оставшемся на другой стороне. Ну, к примеру, в усадьбе Воскобойниковых отсутствовали школа и отделение полиции. Школа тут находилась неподалёку от церкви, а полицейский участок располагался в деревянном доме, стоявшем на месте, где в потустороннем Угорье возвышалось двухэтажное кирпичное здание городской администрации. Да и самих Воскобойниковых, как вскоре выяснилось у прохожих, в этом городе никто не знал, а усадьба когда-то принадлежала владельцу кирпичного завода Коробейникову. После Февральской революции – была здесь такая – Коробейников уехал за границу, а усадьбу передали детской коммуне.

Кстати, к большому огорчению Даши, их дом и магазин на въезде в город тоже отсутствовали. На этом месте находился трактир, в котором поисковая команда и перекусила за сущие копейки, которые откуда-то выудил Кент. Барбара заявила, что есть не хочет; чтобы время зря не терять, она решила пройтись по Угорью, поискать белый флажок с буквами «ГВ».

Посетителей в трактире было раз-два и обчёлся, тем не менее разговаривали вполголоса. На всякий случай.

– Когда мы с батей переводили сюда наших перебежчиков, Чумакова и Воскобойниковых, – рассказывал Кент, – почти неделю аккуратно выравнивали их с местными по уровню энергетики. С Чумаковым-то было проще: он, и верно, потерял свою птицу, а с ней и силу энергетическую. А вот купец и правнук его полыхали, что твоя печка, пришлось повозиться.

– А с караваном беженцев сто лет назад как управились? – спросила Варя. – Небось, запарились, выравнивая.

– С ними батя с маманей занимались. Беженцы сразу ни с кем не общались, обживались сами собой, по-тихому, понемногу и приноровились. Вас, слава Севесу, тоже выравнивать не надо, но всё же учтите мои слова.

– Учтём, Иннокентий, – пообещал за всех капитан Дроздов.

– Ага, учтут они, – сварливо отозвался Кент. – Учли, когда сюда прыгали, что выбираться домой придётся через тридевять земель?

– Как это?! – испугался Рамон. – Я маме сказал, что вернусь через пару дней.

Кент не успел ответить. В дверях трактира появилась запыхавшаяся Барбара. Прошла через весь зал к столику товарищей, уселась, глотнула компота из Вариного стакана и сказала:

– Есть флажок!

Бревенчатый одноэтажный домик. Три окна в простых наличниках смотрят в палисадник с голыми кустами. Забор без ворот, калитка с металлической клавишей-стопором для щеколды; за забором просматривается небольшой двор. Над калиткой трепещет на ветру белый флажок с чёрными буквами. При входе в дом застеклённая веранда, к её двери ведут три крашенные коричневой краской ступени. Звонка нет.

Рамон постучал в стекло. Никто не отозвался. Рамон постучал сильней, потом дёрнул дверь – она открылась. Одновременно навстречу открылась дверь из дома, на веранду вышел крупный седобородый мужчина в пиджачной паре. Угрюмо посмотрел на Рамона, через его плечо оглядел остальных, спросил:

– Чем обязан столь многолюдному визиту?

– Григорий Емельянович Воскобойников? – спросил Рамон.

– К вашим услугам. А вас как звать-величать?

– Я – Роман Величко, курсант Благолепинской школы полиции. Мои спутники: Даша, Варя, Сева, Барбара, Иннокентий, капитан Дроздов.

– Сева, Сева… Всеволод Дегтярёв? Да, вспомнил… Поразительно! Сто лет прошло, а память сохранилась! И вот Иннокентия помню: мальчик старался мне помочь… Он совсем не изменился… Да, да, тогда кто-то был ещё…

– Я был, мил человек, – пробасил Яков Иванович, столь неожиданно, что все как один вздрогнули.

– Любишь ты, батя, шутки шутить, – сердито сказал Кент. – Только ничего смешного нет.

– Кто сказал, что я шучу? Майора перебросил домой через барьер, и вот я здесь. Ко всеобщей радости.

В отличие от Кента, остальные действительно были рады возвращению старого Балагула. Непонятное исчезновение Янусова вселило в души чувство опасности, а с Яковом Ивановичем можно было немного расслабиться.

– Простите мою назойливость, – подал голос Воскобойников, – но я всё-таки хотел бы знать, чем могу вам содействовать? Да вы проходите, проходите.

Мимо кухни с газовой (от баллона) плитой и дешёвой мебелью гости прошли в гостиную, заняли продавленный диван и два стула возле круглого стола, накрытого белой полотняной скатертью. На третий стул сел хозяин, еще раз оглядел всю компанию, остановил взгляд на Даше:

– Кого-то вы мне, барышня, тоже напоминаете, простите, не могу вспомнить. Пожалуй, кого-то из прошлой жизни. – И тут же обратился ко всем: – Вы меня извините, господа. Хозяйку только что схоронил, а дочка с мужем и детьми в Благолепинск отбыли, так что не обессудьте, даже чаю не могу предложить.

Григорий Емельянович снова пристально посмотрел на Дашу, наморщил лоб и вздохнул:

– Ох, память, память!.. Деменция развивается, не иначе. Что-то помнится отлично, а что-то, хоть убей…

– Память мы сейчас подправим, – улыбнулся Кент. – Посмотрите мне в глаза.

Григорий Емельянович повернулся к Кенту, и они столкнулись взглядами. Уже через секунду в воздухе почувствовалось напряжение. Казалось, комната насыщается электричеством. Варя даже услышала потрескивание, хотя, возможно, ей просто почудилось. Потом Воскобойников громко вздохнул, отвёл глаза и пробормотал:

– Кажется, я вспомнил… Каким же я оказался глупцом! Сто лет кошке под хвост! – Даша и Варя переглянулись. Он заметил. – О, простите, барышни, мою невоспитанность! Да-а-а… Так какой у вас вопрос? Впрочем, я его уже знаю и сразу отвечаю отрицательно. Возвращаться не хочу. Нет смысла. Эта земля теперь моя! Здесь мои дети, внуки и правнук уже имеется…

– А ваш прадед, он жив? – спросила Даша.

– Евграф Васильевич оставил нас тринадцать лет назад. Сто тридцать семь годков прожил. Мог бы, наверно, и больше, да молния в него ударила. Сгорел.

– А имя Феликс Чумаков вам не знакомо? – подал голос Рамон.

Воскобойников кивнул:

– Знакомо. Нас вместе сюда переправляли, но я с прадедом остался в Угорье, а он поначалу с нами был, но потом узнал, что казаки основали станицу Ново-Благолепинскую, и туда ушёл. Там командиром полковник Цурканов, его старинный почитатель ещё с тех пор, как Чумаков стихи писал и спектакли ставил. Только тут он уже ничем таким не занимался, говорил, что талант покинул его…

– Ну что же, – сказал Яков Иванович, – всё ясно-понятно. Значит, ваше окончательное решение, Григорий Емельянович?

– Я остаюсь. Окончательно!

– Что ж, прощайте. Не поминайте меня лихом.

– За что? – искренне удивился Воскобойников. – Вы нас тогда спасли от расстрела, здесь мы обрели покой… Относительный, конечно. Вот война с нечистью случилась, ну так что поделаешь? – Помолчал немного и заключил: – Прощайте!

Провожать он не пошёл.

Выйдя на вечернюю улицу, по которой сновали люди, конные повозки, где вообще царило оживление, искатели остановились: что делать дальше?

– Моя миссия завершилась, – сказал невидимка. – Кто пойдёт искать Чумакова, решайте сами. Лично я оставил бы его в покое.

– Мы пойдём, – заявила Варя. – Дело нужно доводить до конца, иначе и заниматься не стоит. Только надо где-то переночевать.

– Видела я здесь «Дом для приезжих», – сказала Барбара. – Кент, у тебя деньги есть?

– Найдутся, – откликнулся тот.

– Ну ладно, зовите, если что, – сказал Яков Иванович. – Майор мне про Янусова поведал, так что будьте начеку.

И они разошлись.