Утром на попутном грузовичке искатели добрались до Ново-Благолепинской.

На первый взгляд станица представляла унылое зрелище. На свежих, ещё дымящихся пепелищах торчали трубы печей, обгорели и обуглились многие деревья. Более или менее сохранилось четыре дома, на одном из которых висел чёрно-жёлто-белый флаг – видимо, там находилось станичное правление.

Однако жизнь не замерла. На краю Ново-Благолепинской белели большие палатки, ставшие пристанищем для погорельцев. Играя, бегали ребятишки; взрослые занимались строительством. Подъезжали и разгружались самосвалы со строительными материалами. Венец к венцу росли новые срубы. Стучали топоры и молотки, визжали пилы, крутились бетономешалки. Из репродуктора на столбе звучала весёлая музыка.

Грузовичок высадил пассажиров возле правления и укатил дальше, в сторону Благолепинска. Пока они разминали затёкшие ноги, их заметили.

– Кеша, Барбара! – набежали с обнимашками девушки и парни, окружили, затормошили.

– Что тут у вас случилось? Что за пожар? – были первые вопросы новоприбывших.

Ответы посыпались наперебой:

– Последняя атака элементёров. Вчера после обеда налетели – туча тучей. Командовал ими какой-то псевдочеловек, у него был аппарат с мощным тепловым лучом. Он и сжёг станицу.

– Янусов, – помрачнел Кент. – Ну и как вы?

– Отбились!..

– Не только отбились, но и рассеяли почти всех. Твоими заклинаниями, Барбара…

– И командира ихнего подстрелили. Жаль, не до конца: исчез куда-то…

– Точно, Янусов, – вздохнул Сева. – Жёг станицу вандлером.

А станичная молодёжь продолжала тормошить своих боевых друзей.

– Это надолго, – сказал Рамон. – Пошли в правление.

Оставив Кента и Барбару, они поднялись на крыльцо. Рамон хотел постучать, но дверь распахнулась навстречу сама и наружу вышел…

– Владимир Ильич! – в голос ахнули Варя и Даша. – Вы-то как здесь оказались?

Хасанов, а это был именно он, присмотрелся и улыбнулся:

– Это вы, милые барышни! Если не ошибаюсь, Даша и Варя? Какая неожиданная и приятная встреча! Меня сюда занесло, если вещать пафосно, само вдохновение. Я встретил, так сказать, своего героя. Вы не поверите – живого! А вас-то каким ветром?

– Мы ищем Феликса Петровича Чумакова, – сказал Рамон, ничуть не удивившись знакомству девочек с неизвестным ему человеком. Как выясняется, в этом мире довольно много пришельцев. – Он был режиссёром драматического театра, из того Благолепинска.

– А ещё – поэтом, – добавила Варя.

– Я всех не знаю, – сказал Хасанов. – Надо спросить председателя правления Николая Александровича Цурканова. Он местная, так сказать, ходячая энциклопедия.

– Не сомневаюсь, если он – тот самый Цурканов, которого вы лепили.

– Тот самый, не сомневайтесь.

– А где его найти? – снова взял поиск в свои руки Рамон.

– Да тут он, в правлении. Вы заходите, а мне надо работать, работать и работать! Делаю зарисовки восстановления Ново-Благолепинской. Хочу изваять скульптурную, так сказать, композицию.

Хасанов поклонился, легко сбежал по лестнице и пошёл по возрождающейся улице, размахивая руками и даже подпрыгивая, словно разбегаясь перед полётом. Прибывшие невольно посмотрели ему вслед: столь естественным и непринуждённым было всё его поведение в чужом мире, что и сам мир показался им гораздо ближе, чем до этой встречи. И ещё – увидели Даша и Варя: над скульптором парила почти прозрачная белая птица!

…В правлении обстановка была более чем скромная: несколько столов, стульев, шкафов; на оштукатуренных стенах развешаны плакаты с призывами как можно быстрее изгнать из страны злобную нечисть.

Председатель правления при появлении нежданных визитёров встал из-за стола и вышел им навстречу. Выглядел он лет на пятьдесят – шестьдесят, то есть раза в два с половиной, а то и в три моложе, чем на самом деле. Худощавый, белоголовый, с бросающейся в глаза военной выправкой, Цурканов был тем не менее в гражданском костюме. Эта выправка да четыре ряда разноцветных орденских планок на левой стороне груди плюс восьмиконечная золотая звезда на трёхцветной колодке на правой яснее ясного говорили о его богатой событиями жизни.

– Чем могу служить? – спросил председатель, обменявшись приветствиями с посетителями, причём девочкам поцеловал руку, чем смутил их до огненного румянца на щеках. – Прошу садиться.

Рамон рассказал о цели их поиска. Дроздов дипломатично помалкивал, предоставив курсанту полную свободу действий.

– Любопытно. – Цурканов покачал головой. – Никак не ожидал гостей из того мира, да ещё с таким заданием. Надеюсь, вы не откажетесь рассказать о сегодняшней жизни на той стороне времени? – Ребята одновременно согласно кивнули. – Вот и славно! Григорий Емельянович Воскобойников кое-что поведал, да и Владимир Ильич Хасанов, но, к сожалению, весьма и весьма ограниченно…

– Так как насчёт Чумакова? – не очень-то вежливо напомнил Рамон.

Цурканов потёр лоб:

– Да-да, Феликс Петрович… Он обитает тут неподалёку, служит лесничим. Я ему предлагал стать директором Дома культуры, но он категорически отказался. Сказал, что больше не будет ставить спектакли и писать стихи. Я уговаривал, но он сказал, что утратил нерв любви и не в силах восстановиться. Так и живёт бирюком.

– А мы можем его посетить? – спросила Варя. Она уловила внутреннее сомнение полковника, однако ответил он утвердительно.

– Вы хотите вернуть его в прежний мир? – в свою очередь спросил Николай Александрович.

– Вряд ли это ему нужно. Мы бы хотели вернуть ему белую птицу, но не знаем, где он её потерял.

Удивлённо-непонимающий взгляд председателя потребовал объяснения.

– Мы уверены, – сказала Варя, – что в каждом творческом человеке живёт дух таланта, зовущий его вперёд и выше. Он похож на белую птицу. Птицы эти могут быть большими и не очень – от степени таланта. Правда, видеть их дано не каждому. Но мы – Даша, Сева и я – видим их. Почему, не знаем, но видим. У Чумакова была такая птица, это мы знаем точно, но он её каким-то образом лишился, может быть, потерял. Если она к нему вернётся, он снова будет писать стихи. По крайней мере, мы надеемся.

– А где она и как её можно вернуть? – спросил Цурканов.

– В нашем доме она, под застрехой, – сказал невидимка. – А вот как вернуть – не знаю.

Цурканов от неожиданности икнул и огляделся.

– Это – кто?!

– Яков Иванович Балагул, – сказала Даша. – Он, его жена и сын спасли казачьи семьи и вас ровно сто лет назад. А ещё – Чумакова, Воскобойниковых…

– Ну надо же! Спасибо, Яков Иванович! – наклонил Цурканов голову в сторону голоса невидимки. – От имени всех спасённых.

– Живите ещё сотню лет! – отозвался Балагул. – Не давайте спуску нечисти!

– Постараемся.

– Кстати, Иннокентий Балагул был в вашем партизанском отряде, – добавила Варя.

– А-а, Кеша и Барбара, неразлучная пара, – улыбнулся полковник. – Замечательные ребята!

– Они пришли с нами, – сказал Рамон. – Вон на улице встречаются с друзьями.

Цурканов привстал и выглянул в окно, помахал кому-то рукой.

– Обязательно с ними повидаюсь! Однако вернёмся к вашему вопросу. Как мы с вами поступим? Давайте так. Вы у нас отобедаете, а потом на дрожках вас отвезут к Чумакову. Машины у меня, извините, нет. Впрочем, пожалуй, и я с вами съезжу, вместо кучера. Добро?

Возражений, разумеется, не последовало.

Домик лесничего был скромен. Внутри – одна большая комната с русской печью, отделяющей спальное место от кухни. В кухне столик с тремя табуретками, шкафчик для посуды. У входных дверей – рукомойник с тазиком на табуретке. На стене вместо вешалки оленьи рога – единственная примета профессии хозяина.

Приезжие – восемь человек вместе с «кучером» Цуркановым – заполнили помещение почти до отказа. Всех усадить хозяин не мог, поэтому принёс с улицы неструганую доску, которую положили на табуретки и поместили на неё девушек. Они возражали, считая, что сидеть следует старшим – хозяину и Цурканову, но их не послушали. Тогда на третью табуретку посадили Николая Александровича, убрали тазик от рукомойника и освободившееся место занял Чумаков. Остальные, как говорится, подпирали стены.

Феликс Петрович, статный, белый как лунь, с роскошной шевелюрой, мог показаться горделивым и даже высокомерным, однако был крайне смущён нашествием молодёжи и сидел как на иголках. Когда же ему рассказали о причинах появления гостей с той стороны, неожиданно посуровел, черты сухого, морщинистого лица заострились, и он произнёс чётко и непререкаемо:

– Птица ко мне прилетала, но я не мог её принять. Я порвал с прошлым.

– Вы не можете порвать с прошлым, – тихо сказала Варя. Она встала и начала читать:

У меня сегодня праздник! Ароматными цветами

И берёзовой листвою я свой домик уберу.

Обовью цветной гирляндой твой портрет в ольховой раме

И усыплю пол цветами – ты войдёшь, как по ковру.

Все замерли, поражённые прозрачной чистотой слова и чувства.

Широко раскрытые глаза Чумакова влажно блеснули. А Варя продолжала:

Растворю я настежь окна, чтоб дыханье незабудок

И задумчивого мака, что растёт перед окном,

Опьянило ароматом, усыпило твой рассудок,

Чтоб его заворожило вдохновенным ярким сном.

Варя сделала паузу, и Чумаков неожиданно продолжил:

Будет ночь своей загадкой к нам глядеть – немой свидетель

Бурных вздохов и желаний распалившейся груди.

Будем ткать мы наши речи из узорных, ярких петель,

Из стыдливых вожделений… приходи же, приходи![15]

Он замолк, опустив голову, и продолжилось общее молчание. Варя села на своё место, не сводя глаз с Феликса Петровича. По морщинкам на его щеках пробежали две крупные капли. И совсем уж неожиданно начал читать полковник:

Пойдём со мной, товарищ! Тает ночь!

Далёких гор уж видны очертанья.

В своей груди могучего желанья

Я не могу, не в силах превозмочь…[16]

Чумаков остановил его жестом руки:

– Не надо, Николай! То, что ты помнишь мои стихи, меня не удивляет, а вот молодые, с той стороны, – откуда знают они?! Прошло сто лет, но – знают?! Такого же не может быть, потому что не может быть никогда!

– Я продолжу Николая Александровича, – сказала Варя, но успела произнести лишь одну строчку:

Я весь в огне, горю от ожиданья…

Раздался хрустальный звон, и она увидела, как прямо сквозь стену в дом влетела белая птица. Зависла на распростёртых крыльях перед лицом Феликса Петровича, как бы в ожидании, – тот медленно, словно не веря, раскрыл руки, но внезапно из пустоты вынырнули две огромных руки и схватили птицу. Она забилась, замахала крыльями, раскрыла клюв в беззвучном крике. Чумаков рванулся ей на помощь, но реакция Кента и Барбары, и наверняка Якова Ивановича, оказалась более стремительной. Руки похитителя обвили змеи заклинаний, рванули, и из пустоты выполз упирающийся Янусов. За плечами его висели вандлер и рюкзак с видеохроном. Птицу он выпустил и теперь боролся с новыми и новыми магическими путами. Элементёры, которых он выбросил было из себя, были мгновенно рассеяны. Наконец силы его иссякли, и несостоявшийся властелин рухнул на пол.

Кент сдёрнул с него вандлер и рюкзак.

– Спектакль окончен, – сказал невидимка. – Занавес. Вынесу-ка его на воздух, чтобы не мешался под ногами.

Янусов поднялся над полом и поплыл к выходу. Никто даже не посмотрел вслед – все были заняты Чумаковым. Не все, правда, видели, что именно происходит, но по Феликсу Петровичу многое можно было понять.

Освободившаяся птица висела под потолком. Чумаков поднял к ней руки, птица опустилась, прильнула к нему, обняла крыльями и… растаяла.

Чумаков закрыл лицо руками, мгновение был неподвижен, потом стремительно встал и тут же опустился перед Варей на одно колено:

– Спасибо тебе, девочка!

Голос его дрогнул, он наклонился и поцеловал Варе руку. Она залилась краской, но руки не отняла.

Чумаков поднялся, поклонился всем и пожал руку Цурканову.

– Можно сфотографировать вас? – спросила Варя.

Из неизменной сумки она извлекла планшет и взяла в кадр Чумакова и Цурканова. Потом позвала на улицу всех и сделала общий снимок, сначала обычный, потом – селфи.

– Вот это – фотоаппарат?! Ты посмотри, Николай, до чего техника дошла! – поразился Чумаков, разглядывая готовые фотографии на экране планшета.

– Ну, что скажешь, Феликс? – спросил Цурканов. – Вернёшься в тот мир?

– Нет, конечно, – твёрдо ответил Чумаков. – Но я вернулся в этот.

– Ваши стихи хорошо лягут на музыку, – сказал Рамон. – Можно, я подумаю о песне?

– Я всегда мечтал, чтобы кто-нибудь написал музыку на мои стихи, – ответил Чумаков. – Буду вам весьма признателен. Только ведь вы напишете на той стороне…

– Не беспокойтесь, – сказал Кент. – Мы с Барбарой доставим. И мой батя, который вас сюда препроводил, присоединится: он любит попеть.

– Да, Кент, как будем возвращаться? – вспомнил Рамон.

– Дорога долгая, через несколько миров, – сказал Кент. – Надо искать, где силовой порог пониже, чем наш на балконе.

– Ёшки-матрёшки, – покачала головой Даша, – я-то думала, уже конец, а всё только начинается.