В субботу, в семь часов вечера, Варя и Даша сошлись на скамейке под окном кафе с очень оригинальным названием «Ромашка». Кафе занимало часть старого угорьевского Дома культуры и работало, когда в ДК не показывали кино. Тогда его заполняла молодёжь, которой хотелось потусоваться и попрыгать под современную музыку в исполнении местной группы «Хайтек». Вокальной звездой группы и автором многих её песен был Рамон. Так поющего полицейского называло всё Угорье, хотя по паспорту он был просто – Роман Величко.

Из раскрытого настежь окна на улицу вырывался разноголосый шум. Слышно также было, как музыканты настраивают свои инструменты…

– Щас начнут… – зачарованно прошептала Даша.

Варя удивлённо посмотрела на подругу: не иначе как у неё от Рамона крыша едет, прям зомби становится.

– Друзья! – донёсся из окна микрофонный голос.

Шум разом стих. Потом кто-то захлопал, аплодисменты прокатились волной и тоже стихли.

– Сегодня у нас премьера, – продолжил тот же голос. – Новая песня Рамона «Санни». Как вы знаете, Рамон пишет свои песни не просто так, он поёт про нас с вами, и сейчас та, кому посвящена новая песня, находится в зале.

Грянули новые аплодисменты.

– Ёшки-матрёшки, знаю я эту Санни, – сердито сказала Даша. – Ноги от ушей, а сама – дура дурой!

– Тебе Рамон нравится, – хихикнула Варя, – вот ты и наговариваешь.

– Он всем нравится, – отрезала Даша. И добавила со вздохом: – Кроме своего Шерифа. Тот вечно на него тару катит. А Санька, точно, – дура!

Варя хотела спросить: «А ты откуда знаешь?» – не про неведомую Саньку, а про Шерифа и тару, но из окна вырвалась замысловатая гитарная импровизация, потом в ней наметился ритм, гитару поддержали ударные, мелодию ручьисто подхватил аккордеон, и полилась задорная песня:

Не Бэтмен я, не Фантомас – простой мальчишка среди вас,

но я влюблён и чудеса творить умею:

могу вас к звёздам прокатить, могу сквозь время проходить,

всё, что хочу, смогу, но только рядом с нею.

Санни, Санни! Ну, задержись хотя бы раз —

хоть не на час, а на минуту – сделай милость.

Санни, Санни, ты вновь ушла, и свет погас,

как будто в полудённый час внезапно солнце закатилось.

Заслушавшись, Варя забыла про Дашу, а когда спохватилась и взглянула, то даже испугалась: лицо подруги было залито слезами.

– Ты чего, Дашунь?! Ревнуешь, что ли?

– Сама ты ревнуешь! – Даша ладонями вытерла щёки. – Песня клёвая!

– Годнота, – согласилась Варя и, спохватившись, даже плюнула: – Вот привязалось!

– Скажите, ниедлихе мэдхен[1], а Рамон правда может проходить сквозь время?

Вопрос прозвучал как выстрел над ухом. Варя и Даша вместе вскочили и обернулись: позади скамейки стоял Кент, тот самый парень из фургона. Он по-прежнему был в ковбойской шляпе и клетчатой рубахе с закатанными рукавами.

– Ты… ты… – У Вари не было слов от возмущения – так сильно она напугалась. Зато слова нашлись у Даши.

– Ты что, с приветом? – спросила она, сопя от злости. – Иди куда шёл!

Кент широко улыбнулся, отчего его длинное лицо стало похоже на грушу. Но грушу очень симпатичную.

– Я сюда шёл, к вам. Считай, что с приветом. – Он протянул руку Даше. – Иннокентий Балагул. Можно просто – Кент. Да вы меня видели. Это ведь вы сидели на чердаке, когда нас Рамон на дороге остановил?

Даша руки не приняла, даже отвернулась, а Варя потянулась и легонько пожала. Рука Кента оказалась жёсткой и холодной.

– Варвара Белова, – сказала Варя. – Да, мы были на чердаке. А как ты узнал?

Кент пристальней вгляделся в неё:

– Барбара?! Ты уже здесь?! И почему такая… другая? – Он тряхнул головой и тут же сильно смутился: – Ой, привиделось…

– Кент Балагул? – Даша криво усмехнулась. – С таким имечком с дуба падают. Или ты – нерусский?

Варя удивилась: она не слышала, чтобы Даша раньше так говорила – грубо и недобро. Но Кент то ли не понял неприязни, то ли не придал её словам значения – ответил обстоятельно, чётко выговаривая слова, за которыми – Варя точно уловила – скрывалась усмешка:

– С крыши, энтшульдигунг, – нет. С башни Бастилии меня сбрасывали, но я успел сгруппироваться и слевитировал… А вот русский или нет – не знаю, не думал об этом. Но Кент – это…

– Кент, мент, Чимкент – меня не колышет! – оборвала Даша. – Тоже мне – еншульдигун!

– Энтшульдигунг. Это по-немецки «извините», – пояснил Кент. – Мы только что из Германии, я к русскому ещё не совсем привык.

– Так ты – фриц! – фыркнула Даша. – То-то, я гляжу, рыжий, рыжий, конопатый…

– Даш, подожди… – вмешалась Варя. – Кент, когда это тебя с башни Бастилии сбрасывали? Бастилии ведь уже… – Варя быстро посчитала в уме, – …уже двести двадцать семь лет как нету! Ну ты и вру-у-н! Даш, ты посмотри на него: не с дуба, а с Бастилии рухнул – и столько лет живой!

– Ne croyez pas, – невозмутимо отозвался Кент. Девочки с изумлением уставились на него. Кент перевёл: – Не веришь – не надо. Это по-французски. Мы тогда не Балагулы были, а Косьеры. Вообще-то, мы в разных местах бывали, потому и фамилии были разные. Про нас даже книжки сочиняли. В Америке один такое наколбасил – мы рты пораскрывали! И вдобавок Хогбенами обозвал – обхохочешься!

– Да ладно! – не поверила Даша. – В Америке? Книжки сочиняли?

– Правду говорю. Вот, можешь проверить. – Кент обошёл скамейку, взял руку Даши и приложил к своей груди. – Сердце подтвердит.

– Да пошёл ты! – Даша рванула руку к себе, Кент не выпустил – вышло как-то не очень ловко, суетно, и тут раздался строгий, почти суровый голос:

– Ты чего это, Балагул, руки распускаешь?

Все вздрогнули, Даша не успела выдернуть руку из руки Кента, Варя отступила в сторону, а в центре вдруг оказался Рамон. Никто и не заметил, как он подошёл.

Опомнившись, Даша снова дёрнулась, Кент снова удержал, и тут Рамон решил проявить полицейскую строгость. А может, просто взмахнул рукой, но получилось угрожающе, и Кент мгновенно, отпустив Дашу, выставил раскрытую ладонь. Рука Рамона словно наткнулась на стену. Варя вдруг отчётливо увидела, как ломаются пальцы, и вскрикнула одновременно с Рамоном: она – от ужаса, а он – от боли. Рамон даже упал на одно колено, подхватив под локоть травмированную руку. Даша бросилась к нему, попыталась помочь, но, видимо, задела сломанные пальцы – Рамон застонал сквозь стиснутые зубы.

– Ты что наделал, немец недоразвитый?! – набросилась Даша на Кента. – Он же играть не сможет! Ты же ему пальцы поломал, квазимодина!..

– А нечего руками размахивать, не на службе городовой, – шутливо отмахнулся Кент, однако видно было, что он смущён. – Велика беда – пальцы сломаны! Мне вон в Мадриде чуть голову не отрубили…

– Надо было отрубить! – Даша прямо полыхала от ярости. – Кто ему теперь поможет?!

– Я сломал, я и помогу. Ну-ка, дай гляну.

Кент осторожно помог Рамону подняться – тот не сопротивлялся, с неподдельным удивлением смотрел на странного паренька и слушался беспрекословно. Даша тоже примолкла, а Варя даже села на скамейку – у неё от слов Кента про отрубание головы вдруг ослабли ноги.

Кент ощупал руку Рамона, прогладил каждый палец в отдельности, поправил, потом положил его ладонь на свою, накрыл сверху другой ладонью и легонько придавил.

– Горячо! – охнул Рамон.

– Потерпи, – откликнулся Кент, – и не дёргайся. Минута-две, и будет аллес гут. Кстати, моя муттерхен сейчас твоей занимается… Стоп! Я сказал: не дёргайся!

– Что значит «занимается»? – беспокойно спросил Рамон.

– Значит – лечит. Не беспокойся, вылечит. Майне муттер хайльт зер гут!

– А по-русски сказать язык узелком? – всё ещё недобро усмехнулась Даша. – У нас в школе – инглиш.

– По-русски? Можно, – согласился Кент и чётко выговорил: – Моя мама лечит очень хорошо. Нау из ит клиар?

– «Теперь понятно?» – машинально перевела Варя. У неё по английскому была пятёрка.

– Понятно, – буркнула Даша. – Хвастун-полиглот. – И отвернулась.

Зато не отвернулась Варя.

– Ну как у тебя, Кент? Получается?

Вместо ответа Кент убрал свои ладони. Рамон подвигал кистью, пошевелил пальцами – всеми вместе и каждым по отдельности. С изумлением взглянул на Кента:

– Ну ты даёшь! Пальцы даже свободней, чем раньше, двигаются! Ну, спасибо тебе, Кент Балагул! Ой, девчонки, на душе-то как посвежело: легко стало… весело… Как под Новый год.

– Весело – смейся… а легко – пой, – второй раз за вечер широко улыбнулся Кент. И Варя в ответ улыбнулась. Даже Дашка перестала хмуриться. – Муттерхен, ну то есть маманя моя, говорит: смех и песня – лучшие лекарства.

– Как-как? – ухватился за слова Рамон. – Это же готовая строчка. – Он что-то мурлыкнул вполголоса. – Тарам-пара-тара… А если так? «Боль приносят злоба и коварство… но сдаваться им ты не спеши… Смех и песня – лучшие лекарства… Там-пара-пара… Там-парам-там-там…» Да, ребятки, боюсь сглазить, но что-то должно получиться.

– Что именно? – поинтересовалась Варя.

– Песня получится!

– Опять для Саньки? – усмехнулась Даша.

– Опять для всех, Дашунь! Ещё раз тебе спасибо, народный целитель!

Рамон протянул руку, Кент её пожал так осторожно, что Рамон засмеялся:

– Да всё окей! Рука в полном порядке. А как вы там устроились, в усадьбе-то? Всё же развалено.

– Да ничего… мы уже поправили… Двести пятьдесят лет простояла и ещё простоит столько же.

– Ну, ты загибаешь – двести пятьдесят! Был я у Тихого омута – лет семьдесят, ну сто дать можно, но никак не двести пятьдесят.

– А я говорю: двести пятьдесят! – Кент был невозмутимо-ироничен. – Заварушка тогда была с этим… как его? …с Емельяном Пугачёвым… Мы только-только обжились, а тут – на тебе! – целая армия с вилами да рогатинами. Еле отбились… – Кент посмотрел на Варю и вдруг подмигнул ей. Варя покраснела. – Но всё равно пришлось уходить. Сначала во Францию, а потом – в Германию. Мы вообще много стран поменяли. Да и миров – тоже. Но и сюда наведывались… время от времени.

– Ну и фантазёр ты, Кент! – рассердился Рамон. – Вон девчонкам мелким лапшу на уши вешай, а мне про Пугачёва не заливай.

– Это мы «девчонки мелкие»?! – завелась было Даша, но Рамон от неё отмахнулся, как от комара, и она сникла.

А он продолжал наседать на Кента:

– Ещё скажи: с Наполеоном воевал!

– С Наполеоном не воевал. – Кент по-прежнему был невозмутим. – Балагулы вообще никогда не воюют. Нам и без войны достаётся.

Из окна кафе гремела танцевальная музыка, под окном между певцом-полицейским и вихрастым целителем шёл какой-то ненормальный спор-разговор, а Варя и Даша лишь молча переводили взгляды с одного на другого.

Неожиданно в разговор врезался хрипловатый мужской голос:

– Иннокентий, марш домой! Столько работы, а он лясы точит…

Спор мгновенно прекратился. Рамон и Даша с Варей завертели головами, пытаясь понять, откуда раздался голос. Вроде бы и рядом, но никого нет. А Кент схватился за голову:

– Ох, совсем вылетело… Даша, слушай, у твоей мамы в лавке найдется пружинка? Я вандлер исправляю – мне пружинки не хватает…

– Есть, наверно, – отозвалась Даша. – Железок разных много. А кто это щас говорил?

– Да фатер мой, – махнул рукой Кент. – Так я завтра к вам приду?

– Приходи, открыто. А вандлер – что это?

– Ну, преобразователь, вроде трансформатора…

– Какой трансформатор? – удивился Рамон. – У вас там отродясь электричества не было.

– А мне – для другого…

– Для чего «другого»?

– Ну… для этого… – замялся Кент, а потом засмеялся: – Курей из цыплят выращивать! И кабанчика – из поросёнка! Не святым же духом нам питаться.

И непонятно было, всерьёз говорит или шутки у него такие. Даша решила: шутит.

– Так они сами вырастут…

– Ага, столько ждать! А мне всего-то пружинки не хватает.

– В голове у тебя пружинок не хватает, – снова вмешался мужской голос. – Иди, кому говорят, дрянной мальчишка!

Кент вдруг дёрнулся, неведомая сила потащила его в сторону.

– Батя, пусти! – заорал он. – Я не мальчишка!

– Ишь, «батю» вспомнил, а то «фатер», «фатер». Ты, Иннокентий, не мальчишка, ты – хуже, – сказал невидимый отец. – Болтун – находка для врага.

– А с пружинкой ты сам виноват… – заявил Кент.

Рамон и девочки смотрели вслед удаляющемуся пареньку, которого явно подталкивали в спину.

– Ну, ёшки-матрёшки! – врастяг сказала Даша и спросила, как генерал из кинокомедии: – Что это было, а?

Ни Рамон, ни Варя ответить ей не успели. В кафе закончились танцы, и кто-то начал кричать: «Ра-мон! Ра-мон!» Крик был дружно подхвачен. Рамон развёл руками, словно говоря: «Всё, девчонки, надо работать», – и убежал.

– Как ты думаешь, Даш… – начала было Варя, но подруга покачала головой:

– Давай лучше Рамона слушать.