Иван Коробейников в свои сорок с хвостиком лет слыл в Угорье классным мастером по ремонту бытовой техники, но после закрытия райпромкомбината остался без штатной работы и перешёл «на вольные хлеба». То есть принимал частные заказы, а в свободное время занимался любимым хобби – большим саком ловил рыбу в речке Сандайке. Речка извилистая, неширокая, мелководная, но имелись на её завитках довольно глубокие омуты (Иван говорил: «омутá»), в которых водилась годная для обеденного стола рыба.

В этот июльский вечер Иван добрался до Тихого омута. Так рыбаки, да и вообще все местные жители, называли один из витков Сандайки – пожалуй, самый большой по ширине и самый глубокий. Здесь, на границе течений, где быстрое журчливое сменялось спокойным плёсом, хорошо ловился голавль. Любой рыбак знает, как непросто справиться с голавлём, попавшим на крючок, а Иван слыхал, что какой-то счастливчик сумел вытащить почти метровую рыбину, и мечтал зацепить такую же своим саком. Правда, он отлично понимал, что саком такую рыбину не возьмёшь – силы она немереной и сетку запросто может порвать, – но помечтать-то можно.

Поглощённый ловлей, Коробейников и не думал о том, что рядом в лесу находится заброшенная усадьба с нехорошей историей, как вдруг до его ушей донеслись странные звуки. Вообще-то звуки были обычные – стук топора по дереву и молотка по гвоздям, повизгивание пилы, похоже, циркулярной, – он хорошо их знал по работе на промкомбинате, но здесь к ним примешивалось что-то иное, можно сказать, звериное. Будто лесное население вздумало привести усадьбу в порядок. Иван какое-то время старался не обращать внимания, но любопытство взяло верх. Он положил сак на кусты, чтобы сетка подсохла, и полез вверх по травянистому склону к опушке леса, из глубины которого прилетали взбудоражившие воображение звуки.

Пока Иван добрался до трухлявого забора, окружавшего усадьбу, акустическое однообразие заметно изменилось. Мужской хрипловатый баритон запел бодрую песню, наверно, призванную прибавить сил и энтузиазма ремонтной бригаде:

В буднях великих строек,

В весёлом грохоте, огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна учёных…

Песню эту Иван знал по какому-то старому фильму. Самое интересное, что баритон поддерживали два или три грубых баса, но они не выговаривали слова, а только вырёвывали окончания строк. «Прям медведи», – подумал Коробейников, подыскивая подходящую щель в заборе. А когда нашёл и приник к ней – окаменел: подпевали действительно два громадных медведя. В ритме «Марша энтузиастов» один подтаскивал брёвна к станку с циркулярной пилой (он ходил вразвалку на задних лапах, держа в обнимку в передних очередную заготовку), второй укладывал в штабель свежеспиленные доски. Пила работала как бы автономно: брёвна сами ложились на лоток и сами же двигались к режущему диску.

Иван порыскал глазами по обширному двору и окаменел во второй раз: расположившись в сторонке возле горки берёзовых сутунков, парочка бобров заготавливала фигурные столбики – наверное, балясины для перил. Зубы зверьков работали не хуже токарных станков: минута, и очередной столбик готов.

Бобров на Сандайке было немного: испокон веку они обосновались на старой заводи, построили себе несколько хаток. Люди их не трогали – во-первых, запрещено, во-вторых, пользы от них было немало: как говорят, помогали экологии. Но вот чтобы кто-то обучил их столярно-токарному делу – это в голове Коробейникова не укладывалось никаким боком.

Да и медведи – тоже.

Но где же люди? Где скрывается любитель старых маршевых песен? Он, кстати, закончил петь, откашлялся и сказал:

– Хорошие были песни! Теперь такие не поют, а жаль. Ты – человек! А человек – это звучит гордо! И песни надо петь гордые…

– Да что ты заладил, фатер? Гордые… гордо! Я делом занят, петь некогда.

Коробейников поискал Иннокентия и увидел парнишку в клетчатой рубахе и широкополой шляпе, из-под которой выбивались рыжие волосы. Он работал за верстаком в тени дома и не сразу попался на глаза. На верстаке лежала длинная тонкая доска, и парень колдовал над ней, выписывая каким-то устройством вензеля. Дойдя до конца доски, он отложил устройство и поднял дощечку, разглядывая на свет, что получилось. А получились такие кружева, что Коробейников шумно выдохнул и покрутил головой от восторга. И тут же невольно ойкнул, увидев, как узорная доска вырвалась из рук Иннокентия и повисла в воздухе.

– Лепота! – произнёс знакомый баритон, а доска сама собой легла на верстак. – Ты, Иннокентий, всё ж таки не технарь, а художник.

– Вот видишь, фатер, у меня и без учёбы получается красиво, – с нескрываемым ехидством отозвался парень. – А ты сколь наук превзошел, а только и можешь медведями командовать.

– Ты как с отцом разговариваешь, паршивец?!

От невидимой затрещины с Иннокентия на верстак слетела шляпа и сбила устройство на землю. Что-то громко щёлкнуло с последующим звоном, и Коробейников невольно подумал: «Пружина лопнула».

Так оно и оказалось.

– Фатер! – заорал Иннокентий, подхватив с земли пострадавший аппарат. – Ты чего наделал?! Как мы теперь курей выращивать будем? Накрылся вандлер! Где я возьму новую пружину?!

– Да ладно, ладно… – смущённо забормотал баритон. – Ты только не говори мамане, а мы чего-нибудь придумаем. Наверняка в городе какая-нито лавка торгует железной мелочью.

– И что? – не унимался рыжий. – Мне опять бегать и искать? А ты будешь песни гордые распевать?

– Сходим вместе, спросим у кого-нибудь.

– Ага! Представляю, как ты будешь спрашивать.

Коробейников явственно чувствовал, как у него едет крыша, то бишь мозги съезжают набекрень от всего происходящего. Он уже хотел потихоньку ретироваться, как вдруг неведомая сила подняла его над забором, перенесла и поставила рядом с Иннокентием.

Несмотря на аккуратность переноса, Ивана затрясло.

– А мы спросим у аборигена, – громом прозвучал баритон над самым его ухом, и он присел от новой неожиданности.

– Господин… как тебя зовут? – спросил парень и сам ответил: – А, понял: Иван Коробейников. Да не трясись ты, никто тебя не съест. – Иван и впрямь перестал трястись, всё происходящее показалось простым и естественным. – Скажи нам, господин Коробейников, где в Угорье торгуют скобяными товарами? Ну, мелочью железной, пригодной для хозяйства?

– А в магазине Антоновой Тани, – бодро ответил Иван. – «Тодасё» магазин. Он на самом въезде в Угорье стоит. А может, на выезде. В общем, рядом с развилкой, что к вам ведёт. Ну, я пошёл? – заторопился он, желая поскорее очутиться подальше от двора, по которому шастали медведи с пиломатериалами, а бобры заменяли токарный станок.

– Погоди, – остановил баритон. – Скажи, мил человек, а каков теперь народ в Угорье? А то мы давно тут не были, всё изменилось…

– Народ? – Иван покрутил головой, не зная, с кем говорить. – Народ хороший. Только живём бедновато, на подножном корму. Работы мало, денег нету. Так я пойду?

– Иди, иди, коли нечего более сказать. Иннокентий, проводи.

Рыжий пошёл впереди, к новым тесовым воротам. «Ишь ты, – подумал Иван, поспешая за ним. – К дому ещё не притронулись, а ворота уже обновили. Хозяева! Как бы на омут лапу не наложили».

– Омут нам ни к чему, – сказал рыжий, не оглядываясь. – Три-четыре рыбки к столу – и ладно.

Ивана прошиб пот: «Мысли, стервец, читает!» Снова стало страшно.

За воротами Иннокентий сказал:

– Сейчас вернёшься к омуту и всё, что тут увидел, забудешь. А рыбки к ужину наловишь вдоволь. Ферштанден?

– Ферштанден, – покорно кивнул Иван, догадавшись о смысле вопроса. – То есть понял.

С рыбкой так оно и вышло. С памятью – тоже.