Феликс Чумаков сидел под замком в тёмной кладовой и размышлял о превратностях судьбы. Больная спина умоляла прилечь, но кладовка была такой маленькой, что об этом не приходилось даже и мечтать. Поэтому, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющих болей чуть выше копчика (последствия падения с театральных колосников в то далёкое время, когда Филька Чумак работал на подъёме декораций), бывший руководитель труппы Благолепинского театра вспоминал о недавних бурных событиях. Правда, далеко не всем он был свидетель, многое узнал из рассказов знакомых и гулявших по городу слухов.

События были не только бурные, но и трагические.

В декабре прошлого, 1917 года в Благолепинске усилиями казачьего полковника Цурканова был избран Комитет народной власти, в котором большинство оказалось за казаками и который сразу же начал действовать на благо всего общества, независимо от имущественного положения и церковного вероисповедания. Населением это было принято на ура, но очень не понравилось большевикам, получившим в Комитете всего два места. По их жалобе, больше похожей на донос, в марте в город прибыл эшелон красногвардейцев с пулемётами и пушками. Командовал ими некто Симановский.

Симановский приказал Цурканову сдать власть и разоружить всех казаков, на что полковник ответил категорическим отказом.

– Нас выбрал народ, и только он может лишить нас полномочий, – заявил председатель Комитета, прибыв с делегацией в расположение штаба Симановского.

– Я не собираюсь с вами дискутировать, – ответил затянутый в чёрную кожу красный командир. На фоне стоявших за его спиной разношёрстно одетых красногвардейцев он выглядел как огромный жук в муравейнике. – Власть в России принадлежит нам, и все, кто это не признаёт, будут нейтрализованы. Вплоть до высшей меры.

– Мы доложим об этом на заседании Комитета, – сказал Цурканов.

– Я облегчу вам задачу, – усмехнулся Симановский и оглянулся на своих. – Как поступим, товарищи?

– Да чево с этими буржуйскими прихвостнями разговаривать? – пробасил бородатый мужик в овчинном тулупе. Кавалерийский карабин в его лапах выглядел детской игрушкой. – В расход их – и все дела! – Он передёрнул затвор винтовки.

– В расход… в расход… – загалдели остальные.

– Это беспредел! Вы не имеете права! – побледнел полковник. Комитетчики за его спиной сжались в тесную кучку.

– Имеем, – весело сказал Симановский. – Мы сегодня на всё имеем право! – Он снова оглянулся на своих и приказал: – Ликвидировать! Да без шума – шашками. Для казака смерть от шашки почётна.

– Тут не только казаки, – поднял левую руку Цурканов. Правую он постоянно держал за отворотом офицерской шинели без погон. – Селиванов – рабочий, Шефнер – учитель…

– А мы и рабочего, и еврея запишем в казачье сословие, – ухмыльнулся Симановский. – Когда начнём зачищать город от вашей заразы, никому пощады не будет. И жён ваших, и деток – всех в расход!..

Он едва успел договорить – полковник выдернул руку из-за отворота, а в руке оказался браунинг. Захлопали выстрелы, гулко отозвались под высоким потолком. Симановский и бородатый бугай упали, остальные бросились к входным дверям, устроили толкучку, орали как резаные. Полковник стрелять по ним не стал; с остальными делегатами он укрылся в соседней комнате. Забаррикадировали двери и огляделись. Это, похоже, был кабинет начальника станции, оснащённый, к великой радости, телефоном.

Полковник схватил трубку:

– Барышня! Срочно дайте номер 2–32… Алло, Мезенцев? Говорит Цурканов. Общая тревога! В ружьё! Красные вот-вот начнут, и пощады не ждите. Учти: у них три пушки и пулемёты. Принимай командование – мы долго не продержимся, и нас тут, скорее всего, убьют. Семьи отправляй на юг, в Туркестан. Всё, отбой! К нам ломятся.

Дверь действительно уже трещала под ударами прикладов.

…Артиллерийские снаряды вдребезги разнесли старинное здание городской управы и десятка два частных домов – казачьих или неказачьих, для красных карателей не имело значения. Потом в дело вступили пулемёты, винтовки, а в завершение «зачистки» – и шашки. Казаки сопротивлялись отчаянно, давая возможность покинувшим город уйти как можно дальше. Но ушли не все: кто-то был немощен, кто-то не захотел бросать на произвол судьбы нажитое. С боем проходя улицу за улицей, квартал за кварталом, красногвардейцы не щадили никого, даже стариков и малых детей. Дворы и усадьбы были залиты кровью. Досталось и рабочим, и разночинцам, и купцам, и казакам – всем, кто поддерживал власть Комитета. Оказалось, в городе действовали тайные агенты большевиков, они-то и показывали карателям, где проживают «контрреволюционные элементы». Чумакова не тронули: возможно, агенты учли, что он нередко выступал в местных газетах с сатирическими стихами, критикуя власть (до Февральской революции – царскую, до Октябрьского переворота – Временного правительства), и посчитали его своим сторонником.

Три дня после боёв город приходил в себя. Снова стали выходить газеты, и в первом же номере «Благолепинского утра» появилось письмо режиссёра драматического театра Феликса Чумакова, резко осуждающее внесудебные расправы. Газету большевики немедленно закрыли, редактора арестовали и расстреляли, а за Чумаковым пришли трое в чёрных кожаных тужурках, перетянутых портупеями, с маузерами в деревянных футлярах на правом боку.

Птенцы из инкубатора революции, вяло подумал Феликс Петрович.

– Гражданин Чумаков? – не поздоровавшись и не представившись, спросил один из них, высокий блондин в сером кепи с большим козырьком. Видимо, он был в группе главным, потому что остальные смотрели в лицо Чумакову и молчали.

– Да. Что вам угодно?

– Нам угодно, – осклабился блондин, – чтобы вы прошли с нами в штаб красногвардейского отряда. Кто-то из семьи ещё есть? – спросил он, заглядывая в прихожую через плечо хозяина.

Вот когда Феликс Петрович порадовался, что жена в своё время бросила его из-за нищенского жалованья и, забрав детей, уехала в Москву. До этого страшно тосковал и изобретал способы вернуть Елену, а сейчас порадовался.

– Никого нет, – твёрдо сказал он, глядя в бледно-голубые глаза блондина. Такие, говорят, бывают у прирождённых садистов, подумалось ему.

Тот почему-то смутился, отвёл взгляд и подчёркнуто вежливо попросил:

– Позвольте убедиться?

Не дожидаясь ответа, кивнул спутникам, и те прошли в квартиру, бесцеремонно отодвинув хозяина в сторону.

Чумакову было всё равно. Душевная пустота не оставляла его ни на минуту.

Обыск, разумеется, ничего не дал. Бессмысленным оказался и допрос, учинённый в штабе. Тем не менее Чумакова не отпускали, держали в заключении, снова и снова выясняя одно и то же: кто участвовал в работе Комитета, что он сам делал с декабря по март и так далее, – сплошную, по мнению Феликса Петровича, чепуху. Что он мог делать, кроме репетиций?!

А ещё уговаривали написать в газету статью, в которой признать ошибочным своё неприятие новой власти и призывать читателей поддерживать большевиков.

Чумаков отказывался, ему грозили расстрелом, однако снова уводили в камеру. «Бессмысленный спектакль», – назвал он происходящее. И так изо дня в день. Изощрённая пытка!

Его, конечно, удивляло «гуманное» отношение к собственной персоне, но и, как ни стыдно было признаваться, радовало. Всё-таки лишний день жизни, даже за решёткой, позволял на что-то надеяться. И нельзя сказать, что он молча сносил своё положение – несколько раз пытался протестовать, но всё было напрасно.

Наступила зима. Однажды на рассвете, проснувшись от холода, Чумаков услышал отдалённые раскаты грома. Сперва удивился: гроза в декабре?! Однако в следующий момент, хоть и был весьма далёк от военных реалий, тем не менее понял, что это артиллерийская канонада. А больше того – стреляют не красные, иначе с чего бы в штабе начались беготня, шум и крики: «Колчаки! Белые!» Кто такие «колчаки», Чумаков не знал, но то, что они – белые, что красные перепугались, вселяло надежду на перемены. Правда, какие именно – большой вопрос.

Судьба не стала полагаться на случай. Загремел замок, в распахнувшейся двери возник тот самый блондин с глазами садиста:

– На выход!

Чумакову связали руки, кинули на розвальни, запряжённые парой лошадей, сверху набросили огромный тулуп, накрывший его с головой, и под полозьями заскрипел, временами переходя на свист, промороженный рассыпчатый снег.

Прибыли, как оказалось, в уездный городок Угорье. Под штаб большевики заняли двухэтажный дом в усадьбе купца Воскобойникова. Кирпичный одноэтажный флигель – отдельно стоящий домик под двускатной крышей в той же усадьбе – определили под арестантскую. Арестованных привезли с собой человек десять – двенадцать. Флигель был жилым, многокомнатным, в одну из комнат с решёткой на окне и довольно холодную, видимо кладовую, поместили под замок Феликса Петровича. В ней быстренько установили топчан, на который бросили пару лошадиных потников вместо матраса и солдатскую шинель вместо одеяла – вот камера и готова.

Чумаков ожидал, что тут начнётся всё то же самое – то есть бессмысленные допросы и угрозы, – но ошибся. Нет, допрос состоялся – на следующий день по прибытии в Угорье, но сменился дознаватель: вместо унылого красногвардейца из полуграмотных чернорабочих, отбывавшего допросное время как личное наказание (его амплуа в этом бесконечном спектакле Чумаков определил как «Слуга»), появился энергичный молодой мужчина в полувоенном костюме. Голос у него оказался негромкий, этакий приятный баритон, но по тому, как вокруг забегала, засуетилась «массовка», Чумаков понял, что перед ним пусть не «Герой», однако лицо, наделённое определённой властью, может быть, даже (сердце ёкнуло в догадке) тот самый человек, который придумал для него необычную пытку. Догадка быстро обратилась в уверенность, когда он разглядел в дознавателе артиста-неудачника, которого выгнал из труппы три года назад за пьянство и профессиональную непригодность. И Чумаков понял, почему так долго тянется спектакль: во что бы то ни стало его хотят сломать. Понял и определил амплуа дознавателя – «Злодей».

– Вижу: узнал, – усмехнулся Злодей. – И, надеюсь, пожалел, что обрёк талантливого человека на жалкое прозябание. Но революция всё расставляет на свои места. «Кто был ничем, тот станет всем». Как видишь, я получил и играю свою роль в этой грандиозной трагедии.

– Уж не вы ли, сударь, приказывали расстреливать и рубить саблями ни в чём не повинных людей – стариков, женщин, детей? Мерзкая роль! Просто мерзейшая!! – Чумаков задохнулся от презрения.

Глаза Злодея сверкнули. Сердце Чумакова сдавила холодная когтистая лапа, и он едва не упал с табурета. Его мучитель, между прочим, восседал с другой стороны стола в тяжёлом кресле с зелёной бархатной обивкой и, как показалось Феликсу Петровичу, наслаждался своим положением. «Кто был ничем, тот станет всем».

– Мерзейшие, как ты изволил выразиться, роли – самые интересные! – откровенно засмеялся Злодей. – Историю двигают вперёд отъявленные негодяи. Добро тормозит прогресс; если ему дать волю, оно всё превратит в болото. Разве не так? Во всех пьесах зло активно, изобретательно. Не без жертв, разумеется. Но и у добра жертв предостаточно. В конечном счёте жертвы зла – это одновременно жертвы добра, жертвы его беззубости и неспособности постоять за себя и за других… Да, это я отдавал приказы в Благолепинске и тут, в Угорье, уже приказал расстрелять семейку купца-мироеда. Самого и ещё одного, правда, оставили. Старик спрятал от революции награбленное, будем выяснять, а второй… Странный персонаж, не от мира сего, но тоже что-то знает про ценности…

В дверь постучали. Злодей недовольно дёрнулся:

– Кто там? Войди!

В приоткрытую дверь бочком протиснулся красногвардеец, тот самый Слуга, который допрашивал Чумакова в Благолепинске.

– Чего тебе? – сердито спросил Злодей.

– Товарищ командир, там энто… того… – красногвардеец мямлил, пряча глаза.

– Что того энтого?!

– Исчез энтот странный… ну, Воскобойников… Прям на моих глазах!

– Как это – исчез?!! – вскочил Злодей.

– Да так… Чтой-то пыхнуло, и он исчез. Я пока проморгался…

Не дослушав, Злодей испарился из комнаты, наверное, быстрей, чем неизвестный Чумакову арестант Воскобойников. Вернулся через несколько минут, растерянный и злой. Уселся в кресло, посмотрел на красногвардейца, прижавшегося к стенке:

– Пшёл вон! И – никому ни слова! Не то самолично расстреляю! Понял?!

Красногвардеец торопливо закивал и пятясь вывалился за дверь.

– Горазды вы, сударь, на расстрелы, – усмехнулся Чумаков.

– Тебя, милейший, тоже поставят к стенке, когда мне заблагорассудится. Или ты думаешь, что тебя защитит птица счастья? Забудь! Сбежала она от тебя! – Он уловил недоумение в глазах арестованного. – Что? Ты не знаешь про белую птицу?! И не ощущаешь, что потерял?! – Злодей расхохотался. – Замечательно! Я поймаю её, поймаю эту чертовку, будет и у меня бенефис! А пока хочу, чтобы ты помучился своим жалким положением, в полной мере осознал свою беззащитность перед мановением моей руки…

Злодей раскраснелся, возбуждённый собственной тирадой, перегнулся через стол к Чумакову, пронзительно смотрел в лицо, как бы требуя ответного взгляда.

Глядя в бешеные покрасневшие глаза неудачника, дорвавшегося до власти, Чумаков боковым зрением уловил за его спиной движение кресла. Мельком подумал, что тот просто отодвинул его ногой, однако в следующий момент произошло нечто невероятное. Тяжёлое кресло поднялось в воздух и с размаху ударило дознавателя одной ножкой между лопаток, а второй в шею. Злодей странно хрюкнул, упал грудью и головой на стол и медленно сполз на пол.

– Добро должно быть с кулаками, – мужским голосом сказало кресло, плавно опускаясь на своё место.

– Что? – спросил Чумаков и очумело потряс головой: до чего докатился, с креслом разговариваю.

– Вставай, иди в камеру, надень что-нибудь и – на выход, – приказало кресло. – Ни с кем не заговаривай. Тебя никто не увидит. Выйдешь на улицу – не беги, иди спокойно направо и в проулок. И ничего не бойся!

Чумаков, как загипнотизированный, встал, вышел из комнаты и направился к своей камере. Мимо проходили и пробегали красногвардейцы, но никто не обращал на него внимания.

Дверь в камеру осталась незапертой. Чумаков вошёл, надел шинель, служившую ему вместо одеяла, подумал, чем бы накрыть голову, но ничего подходящего не нашлось. Махнул рукой: с такой шевелюрой, как у него, можно обойтись и без шапки.

На крыльце стоял красногвардеец с винтовкой. Он равнодушно взглянул на вышедшего Чумакова и отвернулся. Феликс Петрович замешкался – куда идти? В Угорье он не был ни разу, никого тут не знал, и его, разумеется, тоже, несмотря на губернскую известность, а потому укрывать его никто не станет. Вспомнил, что подсказало «кресло», и, усмехнувшись, пошёл в указанном направлении по протоптанной в снегу тропинке.

Куда она приведёт – кто бы знал!