Да, это был он.

В последний раз мы виделись одиннадцать лет назад. Конечно, бывший дознаватель Царицынского управления полиции с тех пор сильно изменился. Похудел, окончательно поседел, лицо испещрили морщины. Усы сбрил и от этого даже помолодел. Однако привычка задумчиво щурить глаза осталась. Вернее, один глаз. Второй был закрыт чёрной повязкой, придававшей облику Соколова нечто пиратское. И взгляд был всё такой же цепкий.

Я знал, что тогда, на суде, военный прокурор требовал приговорить его к смертной казни. Учли, однако, что немецкий резидент рассказал и выдал всё, что можно (в том числе такое, о чём мы по горячим следам и подумать не могли). Виселицу заменили бессрочной каторгой. Та же казнь, только медленная… В каком-то смысле передо мной, положив ногу на ногу, действительно сидел призрак. Смотрел со знакомой флегмой во взгляде.

– Всё же странная штука жизнь, – сказал он наконец со вздохом. – Столько лет мечтал встретить вас и заманить в укромное место, чтобы вы оказались полностью в моих руках. И всё сбылось. А радости нет. Скорее грустно…

Судя по зачину, Соколов был настроен пофилософствовать. А мне в этой ситуации спешить и вовсе было некуда.

– Отчего же грустно? – спросил я.

– Да ведь убить можно только единожды. А вас надо бы прикончить раз десять, не меньше. Задолжали вы мне, Рязанцев, ох, задолжали!

– Можно помучить, – деловито подсказал мой бывший пассажир, по-прежнему стоявший у входа.

– Можно, Франц, можно. Однако мы этого делать не будем. Мы же интеллигентные люди, живущие в культурной стране. И я вовсе не хочу марать ковёр и мебель кровью… – Соколов похлопал меня по колену. – Так и быть, умрёте без долгих мучений. Вот как Подшибякин.

Внутри что-то оборвалось.

– Что – Подшибякин? – спросил я хрипло.

– То и Подшибякин… За ним тоже был должок, и немалый, разве нет? Всадил я ему в голову две пули ещё в семнадцатом. Умер мигом и, надо полагать, сам не заметил как. Так что вы следующий. – Он закурил папиросу и вкусно затянулся. – Коньячку напоследок дёрнуть не желаете? Покурить опять же?

– Не желаю, – отрезал я. На самом деле желал и даже очень, но не из этих рук.

– Ну, как угодно… А мне налей, Франц, и себе тоже.

Франц быстро обслужил начальника. Глотнув, Соколов от удовольствия прикрыл единственный глаз. Пользуясь паузой, я попытался ослабить верёвки на руках и ногах, но тщетно – связан я был на совесть. Плохо дело!

– Собственно, говорить с вами не о чем, – сообщил Соколов, не выпуская из рук бокал. – Русский эмигрант-голодранец, он же таксист, мне неинтересен. От вас мне нужно лишь одно – ваша смерть. И я её вот-вот получу. Для приличия спрошу: последнее желание есть? Правда, развязать руки и дать револьвер не обещаю…

Франц хохотнул.

– Желание есть, – сказал я медленно. Умереть я давно уже не боялся, но и не торопился.

– Излагайте!

– Как вы здесь очутились? Почему не погибли на каторге? Каким образом нашли меня?

Соколов широко улыбнулся.

– Другими словами, хотите знать, что я делал между нашей последней встречей и сегодняшним днём?

– Именно.

– Вот ведь контрразведчик, – сказал Соколов чуть ли не добродушно. – Без пяти минут труп, а всё любопытство в одном месте играет. Расскажу, расскажу. Развёрнутого повествования не обещаю, но вкратце…

Поставил бокал на стол. Закурил.

– Что касается каторги, то да – мог бы и подохнуть, – заговорил он наконец. – Не люблю вспоминать тогдашнее время. Если и есть ад на земле, то это Нерчинская каторга. Забайкалье край суровый, и нравы там соответствующие. С нами, заключёнными, начальство не церемонилось. С утра до ночи работа на руднике, кормили мало и плохо, бараки холодные. К тому же я, как бессрочник, носил круглосуточно кандалы. – Соколов сжал зубы до желваков на скулах. – Заключённые между собой постоянно грызлись. Уголовники задирали политических, те отбивались, редкая ночь в бараках обходилась без драк с увечьями, а то и убийствами. Я был причислен к политическим, так что досталось и мне.

С этими словами Соколов резким движением сорвал чёрную повязку. Обнажилась уродливо зажившая пустая глазница. Меня передёрнуло от омерзения.

– Ударил уголовник, а фактически ваших рук дело, господин контрразведчик, – с прорвавшейся ненавистью произнёс бывший дознаватель, возвращая повязку на место. – По вашей милости два с половиной года трудился на благо Забайкальского края… Я, следователь от бога, человек с высшим юридическим образованием!

Я мог бы сказать, что не хрен было в шпионы вербоваться, но промолчал.

– На моё счастье, после февральской революции временное правительство упразднило российские каторги, и я вместе с другими политическими оказался на свободе, – продолжал Соколов. – За казённый счёт доехал до Саратова. Благодаря немцам денег я заработал много и держал их в банке на секретном номерном счету. Кроме денег был у меня и план дальнейших действий.

– Решили податься в Германию к своим хозяевам? – предположил я.

– Именно! Однако прежде наведался в Царицын – скрытно, само собой. Надо же было повидаться со старым другом Подшибякиным. Подстерёг вечером, прямо возле дома, ну и…

Хихикнув, он сладко потянулся.

– Вы маньяк? – перебил я.

– Во всём, что касается мести – безусловно, – сказал Соколов спокойно. – Если ударили по правой щеке, то левую уж точно не подставлю. Со мной в гимназии связываться боялись – все знали, что любого обидчика рано или поздно разыщу и накажу, унижу, растопчу… – Вздохнув, он вдруг пожаловался: – Я, видите ли, из небогатой семьи. За меня постоять было некому. Стоял сам, как мог, и обижать себя не позволял. А вы, Рязанцев, меня не просто обидели – вы мне жизнь сломали! Пока я вас не убью, и спать-то спокойно не смогу. («Да он свихнулся», – мелькнуло в голове.) Я вас не просто уничтожу! Казню!.. За все страдания мои по вашей милости пережитые. Да я вас со дна моря достал бы!..

Он замолчал – горло перехватило. Жадно, одним глотком допил коньяк и требовательно протянул бокал, который Франц тут же наполнил вновь. Перевёл дыхание, успокаиваясь.

– Ну-с, продолжим, – сказал он как ни в чём не бывало.

Рассчитавшись с Подшибякиным, Соколов из Царицына махнул в Ригу, откуда перебрался в Германию. В Берлине он явился к своим прежним нанимателям из разведуправления Генштаба и вновь предложил услуги. Царицынский провал ему простили – дело прошлое, от неудач не застрахован никто, а в целом Соколов зарекомендовал себя резидентом умелым и энергичным. Его взяли в резерв.

В семнадцатом году Германия стремительно катилась к поражению. Впавшая в революционный хаос Россия, чья полупарализованная армия воевать не хотела, теперь была уже не так страшна. Зато набравшая военную мощь Франция вызывала большие опасения. Спустя некоторое время Соколова вызвали из резерва. Была поставлена задача осесть в Париже под видом русского эмигранта-предпринимателя – благо, французским, как и немецким, бывший следователь владел прилично. А после натурализации следовало приступить к выполнению заданий не только во Франции, но и в сопредельных странах, прежде всего в Бельгии.

– И вы, значит, параллельно со шпионажем начали искать меня, – сказал я полувопросительно-полуутвердительно.

– Ну, искать-то вас я начал раньше, ещё сидя в Германии. И нашёл! Не иголка же вы, чёрт побери. Под разными предлогами наводил справки, где только мог, и в итоге проследил весь ваш боевой путь.

– Да неужели?

– Верно вам говорю. Другое дело, что у Деникина или Врангеля я вас из Европы достать не мог. Но затем вы перебрались в Турцию, затем в Болгарию – как говорится, стало теплее. А уж когда вы очутились во Франции и влились в братство парижских таксистов… Как только я узнал об этом, вы стали уже наполовину покойником. Оставалось разработать план вашей поимки и ликвидации. Откровенно говоря, это было намного проще, чем заминировать Нобелевский городок! И вот вы здесь, – закончил он с благостной улыбкой.

Голос его при этом задрожал, словно от восторга, и я невольно подумал: а ведь не врёт. Пока меня не прикончит, не будет ему покоя. Ишь, светится весь. И глаз блестит сумасшедше… Боже мой! Сколько раз я мог погибнуть на фронтах мировой и гражданской, а в итоге дни свои суждено закончить на старой посудине от рук смертельного врага, которого и в живых-то уже давно не числил…

– И как же вы рассчитываете меня убить? – спросил из чистого любопытства.

Откинувшись на спинку стула, Соколов закинул руки за голову.

– Варианты были разные, – сказал он доверительно. – В конце концов я выбрал простой и по-своему изящный. Представьте, что мы вас пакуем в мешок, суём туда же десяток камней и в таком виде сбрасываем в Сену. И вы, естественно, идёте на дно кормить рыб… – Он улыбнулся. – Тут в чём изюминка? Под водой вы проживёте ещё минуту-другую. Потом воздух кончится, и волей-неволей придётся вдохнуть речную воду. Ещё успеете почувствовать, как разрываются лёгкие – чем не пытка? Ещё успеете позавидовать Подшибякину…

Франц одобрительно хмыкнул.

– Ну, и забавный штрих напоследок, – закончил Соколов. – Камни, которые утащат вас на дно, вы принесли собственными руками. В том самом саквояже, что оттянул вам конечность. В нём же мешок для вашего упокоения. Не саван, правда, но уж какой есть. Воистину, как говорили древние латиняне: «Всё своё ношу с собой».

Я заметил, что Соколова по ходу разговора всё больше разбирает возбуждение. Вот и сейчас он захохотал, и в смехе его был оттенок безумия. Впрочем, лелея месть долгие одиннадцать лет, вполне можно рехнуться.

– Да вы не просто маньяк, вы ещё и садист, – бросил я с отвращением.

– Господь с вами! – возразил Соколов. – Садист у нас Франц. Большой искусник причинять боль. Если бы вами занялся он, вы бы уже валялись с переломанными рёбрами, с прижжёнными сосками, с вышибленными зубами.

– С отбитыми яйцами, – подсказал Франц хладнокровно.

– Вот видите? А я что – я джентльмен в белых перчатках. Но в конечном счёте вам от этого легче не станет. И не надейтесь!

Да я, собственно, лишь увидев Соколова, уже ни на что не надеялся. И разыскивать меня никто не будет – кому я тут нужен, в Париже-то? Ну, разве что Игорь Нестеренко, заметив моё исчезновение, через два-три дня подаст заявление в полицию. Мной овладело полное безразличие. Выхода не было, жизнь внезапно подошла к концу, но это меня беспокоило слабо. Душой, в сущности, я давно уже умер – ещё в ту минуту, когда упал на колени перед могилами жены и дочери… Хотя захлебнуться грязной речной водой перед смертью будет, конечно, мерзко.

– Уже темнеет, – заметил Франц.

– Ты прав, мой друг. Ступай, заводи мотор.

Франц затопал по лестнице на палубу.

– Зачем вам мотор? – спросил я.

– Видите ли, я не хочу вас топить в черте города, – пояснил Соколов. – Лютая перестраховка, само собой, но тем не менее. Сейчас Франц заведёт мотор, мы спустимся на несколько километров вниз по течению и уже там с вами простимся. А пока суд да дело…

Он принялся выкладывать из саквояжа камни, вытащил и сложенный мешок из грубой дерюги. Что не саван, то не саван… Я вяло подумал, что будь Соколов немного ближе, можно было бы сбить его связанными ногами. Толку, разумеется, никакого, но хоть отвести напоследок душу. Впрочем, Соколов это понимал не хуже меня и держался поодаль.

Вдруг он поднял голову и прислушался. Я тоже навострил уши. Сверху сквозь плеск волн донёсся какой-то звук – нечто вроде придушенного выкрика. И вновь стало тихо.

– Какого чёрта! – сказал Соколов, прислушиваясь. Громко крикнул: – Что там у тебя, Франц?

Ответа не последовало.

Соколов вытащил из-за пояса пистолет и кошачьей походкой пошёл к лестнице. Глядя в проём люка, начал медленно, по шажочку, подниматься наверх.

Неожиданно в воздухе мелькнула чья-то нога. Некто, стоявший на палубе, резким ударом сверху выбил пистолет из руки Соколова. Затем незнакомец пяткой в грудь сшиб экс-дознавателя с лестницы, и тот с болезненным возгласом покатился по ковру, попутно стукнувшись головой о ножку стула. Замер.

У меня возникло ощущение, что казнь откладывается, а то и отменяется вовсе. Я шумно выдохнул и потряс головой. Ну, коли так, поживём ещё. Но до чего же странно. Неужели в Париже нашёлся хоть один человек, решивший за меня заступиться? Кто он? Зачем я ему нужен?

Между тем незнакомец осторожно спустился в трюм. Мельком взглянув на лежащего Соколова, подошёл ко мне. Наклонился.

– Силы небесные! – пробормотал я.

Алёша это был. Алёша-Попович! Он же Алексей Афонин – сотоварищ по Царицыну и вообще. Всё такой же высокий, широкоплечий, мощный. И всё же изменился, изменился… От носа к губам пролегли жёсткие складки, виски словно подёрнулись инеем, а лицо, утратив обычное добродушие, стало суховато-сдержанным.

Достав перочинный нож, Алексей в два счёта разрезал на мне верёвки.

– Не ждали, Виктор Петрович? – спросил с улыбкой.

– Да я уж вообще ничего не ждал, – растерянно признался я, растирая руки и ноги. – Через полчаса обещали утопить – вот и всё ожидание…

Я показал на разбросанные камни и мешок.

– Знаю, знаю, – деловито сказал Алексей. – Люк трюма-то был откинут, я часть разговора и подслушал. Перебрался на баржу по трапу и подслушал. Потом, когда этот Франц поднялся наверх, свернул ему шею. А тут и Соколов лезет. Ну, я и его приласкал.

– Господи, Алексей, до чего же я вам рад! – сказал я, крепко стискивая сильную руку сотоварища. – Спасли меня, и вообще… Но каким образом вы здесь оказались? Словно джинн из бутылки, ей-богу!

Алексей почесал в затылке.

– Как бы это попроще… Я здесь не случайно. Следил я за вами, Виктор Петрович.

– Следили? Зачем?

– Это разговор не на пять минут, – сказал Алексей решительно. – Давайте поступим так. Сейчас уходим. Вы садитесь в свою машину, едете в гараж или куда вам надо. У меня тоже машина – оставил поодаль. В семь часов вечера встречаемся в кафе «Ротонда» в квартале Монпарнас. Знаете такое?

– Знаю, Алексей. Я же таксист.

– Отлично! Есть разговор, Виктор Петрович. И поверьте – важный.

Я не стал спрашивать, о чём разговор – оставил вопрос до вечера. Взамен спросил:

– А что с этим?

– Ясно что, – сказал Алексей твёрдо. – Он хотел вас убить.

– Мечтал! Если бы не вы… А Подшибякина вот убил.

Повисла пауза.

– Николая Трифоновича?! – тихо переспросил Алексей, крепко подружившийся с полицмейстером за время царицынского расследования.

– Застрелил в семнадцатом, когда вернулся с каторги. Выпустил две пули в голову – сам похвастался. Счёты сводил.

– А теперь, значит, до вас добрался…

– Как видите. Соколов нынче большой человек – немецкий агент во Франции, а тот, кому вы свернули шею, был его подручным.

– Понятно…

Взгляд Алексея стал ледяным.

– Он вам нужен? – спросил жёстко.

– За каким чёртом? Я давно уже не контрразведчик.

Краем глаза я заметил, что рука Соколова слегка дрогнула и еле заметно потянулась к лежавшим рядом пистолету.

Это же заметил и Алексей. Усмехнулся. Поднял пистолет с ковра и передёрнул затвор. Скривив рот, он двумя выстрелами разнёс экс-дознавателю голову.