Если что-то и примиряет меня с парижским прозябанием, так это кафе. Их в Париже немерено. Разумеется, есть Нотр-Дам, есть Триумфальная арка, Лувр, Дом инвалидов и куча других достопримечательностей. Но когда устал, когда навалилась хандра, когда, наконец, нужна женщина, ты же не полезешь, к примеру, на третий ярус Эйфелевой башни изучать Париж с высоты птичьего полёта. Нет!

Ты придёшь в яркий, шумный, пёстрый мир, утопающий в клубах сизого табачного дыма, населённый подвыпившими людьми. Здесь тебя ждёт уютный столик, приветливый гарсон, кружка пива (или рюмка чего-то крепкого), звуки аккордеона, человеческое разноголосье – и шанс хоть ненадолго, на пару-тройку часов, оставить за порогом заведения груз житейских проблем.

Одним из наиболее известных в Париже было кафе «Ротонда». Во-первых, его облюбовали нищие художники, их натурщицы и прочая богема. Во-вторых, хозяин кафе месье Либион был в своём роде уникум. Добродушный, толстый, с вечным окурком сигареты в зубах, он готов был брать оплату за выпитое и съеденное рисунками и полотнами. Стены «Ротонды» были увешаны картинами, и я подозревал, что творение какого-нибудь бедного художника, сегодня отданное за десятифранковый долг, через несколько лет не купишь и за десять тысяч. В целом же кафе заслуженно считалось приютом людей творческих, голодных и чудаковатых.

Словно подтверждая репутацию заведения, к моему столику подошёл высокий тощий брюнет со жгучими южными глазами, одетый в какую-то невообразимую блузу, живописно заляпанную краской. На ходу он заметно пошатывался.

– Прошу извинить, месье, – провозгласил брюнет, хватаясь за край столика. – Давид Либерман, к вашим услугам. Художник и еврей.

– Это я уже понял, – сказал я сдержанно. – Чем обязан, месье Либерман?

Сосредоточившись, художник ткнул в меня пальцем. Палец тоже был в не отмытой краске.

– Я хочу вас рисовать, месье.

– Что?!

– Рисовать, – произнёс брюнет невнятно. – У вас широкие плечи и превосходный греческий профиль. Это будет полотно под названием «Портрет голого грека». Вы когда-нибудь позировали, месье?

От такого предложения я натурально ошалел. Чего только в жизни не предлагали, но такого… А может, он просто педераст?

– Месье не позирует, – сказал я решительно. – Я занят, месье Либерман. За голым греком езжайте в Грецию. Там они на каждом шагу. Доброго вечера.

– Но это же не бесплатно! – воскликнул любимец муз. Глаза его загорелись огнём – то ли вдохновенным, то ли голодным. – Слава и деньги! Гонорар за картину мы разделим пополам! И не возражайте, – закончил он заплетающимся языком, грозя пальцем.

К счастью, тут подошла женщина бальзаковского возраста, вся в лиловом. Рассыпаясь в извинениях, она крепко взяла художника под руку и увела за свой столик, причём тот вырывался и с тоской поглядывал на меня. Я покрутил головой. Вот уж не думал, что у меня в роду были греки!.. Интересно, что бы он сказал, увидев Алексея с его богатырской статью и сугубо рязанской внешностью? Предложил бы написать «Портрет голого славянина»?

Я заказал коньяк и в ожидании сотоварища принялся обдумывать ситуацию.

Баржа, ставшая местом драмы с моим пленением, а затем освобождением, была пришвартована в глухом месте, на окраине Парижа, где набережная Сены фактически уже заканчивалась. Ясно, что Соколов отогнал её так далеко из предосторожности. В итоге эта предосторожность обернулась против него же. И он, и его подручный были ликвидированы без помех и свидетелей. И можно предположить, что баржу с трупами обнаружат нескоро. Лучше бы, конечно, было её затопить… Но у баржи нет кингстонов, а ломать днище трудно, долго и шумно. Так или иначе, когда её вместе с покойниками найдут, наш с Алексеем след давно простынет. Пожалуй, тут опасаться нечего.

Что касается Алексея, то с ним всё было неясно.

В последний раз мы виделись в шестнадцатом году в Петрограде. Алексей, уже поручик, был командирован с фронта в управление. Я тоже. Столкнувшись нос к носу в служебных стенах, обрадовались мы друг другу неподдельно. Нас многое связывало, было что вспомнить и обсудить. Тем же вечером я позвал его к себе домой. Лиза накрыла стол, и мы разговаривали до утра. А потом разъехались по своим фронтам и больше не встречались до сегодняшнего дня.

Понятно, что за девять лет много воды утекло. Как их прожил Алексей, чем занимался, каким образом оказался в Париже и зачем следил за мной – до его прихода оставалось лишь гадать. Кое-какие мысли на этот счёт были, но…

Я уже заметил, что Алексей внешне изменился. Однако главное – изменился внутренне. Прежний сотоварищ не смог бы вот так, без малейших колебаний расправиться с двумя людьми, будь они хоть трижды негодяями. Ни Соколова, ни Франца я ничуть не жалел – получили по заслугам, и Алексея никоим образом не укорял. Я вообще ничего, кроме благодарности, к нему не испытывал. Просто сделал зарубку, что Алексей не такой, как прежде, – всех нас изменила война. А вот какой? Это предстояло выяснить. Однако был я уверен, что люди чести таковыми и остаются сквозь все испытания.

Вскоре в зале появился Афонин. Увидев меня с порога, направился к столику и крепко пожал руку.

– Добрый вечер, Виктор Петрович! – Он окинул меня критическим взглядом. – Ну вот, сейчас выглядите нормально. А несколько часов назад были бледный, как чёрт знает что…

– Интересно, как я должен был выглядеть за пять минут до знакомства с речными рыбами? – проворчал я. – Садитесь, я позову гарсона.

Алексей повесил кепку на вешалку и, расстегнув пиджак, уселся напротив. Одет он был добротно и неброско: серый костюм-двойка, тёмная рубашка с красным галстуком и входящие в моду туфли на толстой подошве. Впрочем, кроме нищей богемы, «Ротонду» жаловала и состоятельная публика. Я-то в своём шофёрском наряде выглядел попроще. – Удачный столик, – оценил Алексей, оглядываясь. – И у окна, и в стороне, и никто не подслушает. Конспиративный опыт не забывается, да, Виктор Петрович?

– Скажете тоже, – отмахнулся я. – Какой из таксиста конспиратор?

– Ну, таксистом-то вы были не всегда… Тут, конечно, шумно, но это и хорошо – никто не подслушает.

Гарсон принёс коньяк, и мы пригубили, чокнувшись.

– Разговор должен остаться строго между нами, – сказал Алексей, ставя рюмку. – Знаю я вас давно и хорошо, поэтому обещания не беру, просто прошу.

Интригующее начало! Я молча кивнул.

– Мы много лет не виделись, и многое изменилось, – продолжал Алексей. – Во время последней встречи я был российским офицером. Я им и остался. Но теперь служу не царской, а советской России. – Наклонившись ко мне, он посмотрел прямо в глаза. – Если конкретнее, являюсь сотрудником иностранного отдела Объединённого государственного политического управления при Совете народных комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.

Длинный титул Алексей произнёс чётко и неторопливо, как бы давая время вдуматься в каждое слово. Пригубив коньяк, он зорко следил, какое впечатление произвела на меня его тирада.

Алексей не шутил. Он вообще шутником никогда не был, и его слова следовало воспринимать всерьёз. Надеюсь, удивления своего я не выдал. Да и не было его при всей неожиданности, если разобраться.

– Значит, вы теперь чекист, – произнёс я задумчиво. – Интересно девки пляшут…

– Рад, что вы это восприняли спокойно, – сказал Алексей с оттенком недоумения.

– А вы чего ждали? Что я шарахнусь, как чёрт от ладана, и на всю «Ротонду» заору: «Чур меня!»? Чушь. Для меня вполне достаточно, что вы – это вы. Алексея Афонина я знаю много лет и уверен в нём, как в себе. И если вы перешли на службу к большевикам, значит, на то были свои причины.

– Могли бы для приличия удивиться, – проворчал Алексей.

Я не выдержал и засмеялся.

– Дорогой вы мой! Как только там, на барже, вы сказали, что следите за мной, всё сразу стало более-менее ясно. Слежкой занимаются либо ревнивые мужья, либо сотрудники специальных служб. Какую спецслужбу вы можете сегодня представлять? Вы же не Соколов, чтобы продаться иностранной разведке. Остаётся наша, российская, хотя и в советском исполнении. – Щёлкнув зажигалкой, я закурил сигарету. – Далее, никогда не поверю, что вы приехали во Францию и нашли меня ради одной только старой дружбы. Следили вы за мной, к бабке не ходи, чтобы улучить момент для приватного разговора. И это чертовски удачно. Не будь вашей слежки, я бы уже бессрочно отдыхал на дне Сены. Непонятно только, для чего я вам понадобился. Не для того же, чтобы катать вас по городу…

Алексей уважительно посмотрел на меня, и я на миг узнал прежнего сотоварища, всегда признававшего моё превосходство.

– Дедуктировать вы по-прежнему горазды, Виктор Петрович, – констатировал он. – Всё так. Что касается причин моей слежки и желания встретиться, то тут я вас, наверно, всё-таки удивлю… – Он выдержал паузу. – Я уполномочен пригласить вас на службу в ОГПУ, – сказал наконец негромко и строго.

Мне показалось, что я ослышался.

– Куда вы хотите меня пригласить?!

– Служить в ОГПУ. Говоря точнее, в советскую разведку. И прошу отнестись к моим словам серьёзно.

Вот уж удивил так удивил… Нет, не так – ошеломил, аж в ушах зашумело. Предложи мне сейчас пост парижского мэра, я, вероятно, поразился бы меньше.

Алексей терпеливо ждал ответа. Но я не знал, что сказать, и потому решил отделаться шуткой:

– Неужели в советской разведке настолько плохо с людьми, что вы хотите завербовать старую калошу?

Алексей шутки не принял.

– Во-первых, вам немного больше сорока, так что о старости речи нет, не прибедняйтесь, – сказал он рассудительно. – Во-вторых, между вербовкой и приглашением на службу разница принципиальная. В-третьих, вы нам нужны. Служить есть кому, но в целом людей не хватает. Опытных и талантливых людей не хватает тем более. А вы контрразведчик превосходный и умелый – уж я-то знаю. Главное же, вы полностью натурализовались во Франции. А она сейчас весьма интересует наше руководство.

– А ваше руководство не смущает, что я служил в царской контрразведке? – спросил я хмуро. В ушах по-прежнему звенело. – А затем у Деникина и Врангеля?

Алексей поднял руку.

– Мы всё знаем, Виктор Петрович, – сказал он проникновенно. – Прежде чем я приехал к вам в Париж, мы отследили весь ваш путь. Знаем, где службу несли, как жили… – Он опустил глаза. – Знаем и о вашем горе. Хоть с опозданием, но примите моё глубочайшее соболезнование.

Я лишь кивнул без единого слова.

– Ситуация сложная, Виктор Петрович, что тут скрывать, – продолжал Алексей нерадостно. – Страну со всех сторон обложили, только успевай отбиваться. Людей мало. Феликс Эдмундович… ну, Дзержинский… решил, что необходимо привлечь на службу прежних профессионалов. Разумеется, не всех подряд, а наиболее толковых и не замаранных рабоче-крестьянской кровью. В партии его поддержали.

– Вы-то сами как на службе у чекистов оказались? – не удержался я от вопроса.

– Пригласили… вот как я вас теперь приглашаю.

– А почему согласились? Если не секрет, конечно?

– Не секрет, Виктор Петрович. После войны армия развалилась… ну, это вы и без меня знаете… и остался я не у дел. Воевать с новой властью не собирался, да и с какой стати? Император отрёкся, так что присягой я больше не был связан. Раньше правили Романовы, вместо них пришёл Керенский, потом Ленин с Троцким. Со временем и после них кто-то будет. А Россия вне времени. Она была, есть и останется. Вот ей и служу. Большевиков можно любить или не любить, но они предложили для страны новый путь…

– Ну да, и щедро полили кровью! Во имя, так сказать, равенства и братства! – Не удержался я, съязвил. Но Алексей не стал спорить.

– Всё так, Виктор Петрович, беды и горя напились люди допьяна… – Он поднял на меня мрачный взгляд. – Только думаю я, что в гражданской войне правых и виноватых нет. Все виноваты поровну. Ещё вопрос, кто больше зверствовал – белые или красные…

Тут мне возразить было нечего. За годы гражданской насмотрелся я на всю оставшуюся жизнь такого, чего век бы не видеть. Лучшие из лучших – белые офицеры, товарищи по оружию, с которыми делил войну и судьбу – были по локоть в народной крови, пролитой, увы, далеко не всегда на полях сражений. Что уж говорить о бандитском отребье, которое во множестве примазалось к белому движению и зверствовало так, что уму непостижимо!

Лично моя совесть была чиста, насколько на войне вообще можно говорить о совести. В деникинской и врангелевской контрразведках заработал я репутацию белоручки и чистоплюя, потому что, допрашивая пленных и арестованных, никого никогда не бил и не пытал – более того, посильно удерживал от этого сослуживцев. Хотя в общей ситуации это ничего не меняло.

Затянувшееся молчание прервал Алексей. Для этого ему пришлось повысить голос – на маленький подиум зала вышел оркестр (аккордеон, скрипка, виолончель) и заиграл что-то очень шумное.

– Словом, Виктор Петрович, вы нам подходите, – сказал он твёрдо. – Вы были противником, но не врагом. За ваш патриотизм, за ваши человеческие и профессиональные качества перед Феликсом Эдмундовичем поручились.

– Вот как? Приятно слышать. И кто же?

– Ну, во-первых, я. Во-вторых, Фёдор Ревякин – вы с ним ещё в одном кабинете сидели, помните?

– Помню, конечно. Так Федя тоже с вами… у вас?

– У нас, у нас. И Пётр Балашов, товарищ ваш. Он тоже за вас поручился.

– С ума сойти, – сказал я искренне. – У вас там что, все наши собрались?

– Ну, далеко не все. Кого-то уже нет, кто-то откровенный враг, кого-то и звать не стали – слабоват. Но уж лучших-то…

Я залпом допил рюмку и сжал руками виски.

– Это всё, конечно, хорошо, – сказал медленно. – Однако я три года прожил один, за границей. И никто не знает, чем я тут всё это время занимался. Теоретически говоря, я мог продаться германской разведке. Или там французской – да хоть польской дефензиве. Вы это учли?

Алексей улыбнулся прежней мальчишеской улыбкой.

– Не беспокойтесь, Виктор Петрович! На этот период тоже есть поручитель.

– Соколов, что ли? Так вы его лично упокоили…

– Да и хрен с ним. Имя Игоря Нестеренко вам что-нибудь говорит?

Вот тут я откровенно вытаращил глаза. Алексей сидел с видом довольным и многозначительным.

– Удивили, – признался я после паузы. – Так что – Игорь тоже?..

– Тоже сотрудничает, – сообщил Алексей с чёртиками в глазах. – Мы его уже давно просили к вам приглядеться. А вы думаете, он вас за собой в таксопарк просто так потянул?.. Поймите, Виктор Петрович, я к вам не с кондачка приехал. Сначала мы изучили вас вдоль и поперек. И если только у вас нет с советской властью непримиримых противоречий, если нет озлобленности и ненависти…

Я только пожал плечами. Озлобленности, ненависти, непримиримых противоречий, пожалуй, не было. Былое поросло быльём. А вот потеряв Россию, тосковал я с каждым годом всё сильнее. Молодой сотоварищ оказался мудрей меня. Он её и не оставлял.

– Уточню, Виктор Петрович, – добавил Алексей, внимательно глядя на меня. – Любить советскую власть или не любить – это выбор каждого. Будем любить и защищать Россию, говорю без пафоса. Во всём прочем нужна политическая лояльность и честная служба в интересах страны. На этих условиях мы вас и приглашаем.

Ещё с полчаса я задавал уточняющие вопросы. В целом, без подробностей, ситуация выглядела так: если я соглашаюсь, то местом моей службы станет Франция. Предстояло консолидировать разрозненных агентов в единую сеть, способную работать эффективно и быстро – от добывания нужных сведений до проведения специальных акций. Дальнейшая (хоть и не скорая) перспектива заключалась в переводе в Россию, в центральный аппарат ОГПУ. В возвращении домой.

Посмотрев на часы, Алексей убрал со стола портсигар и спрятал в карман.

– Мне пора, – сказал он, – сегодня ещё одна встреча. Когда вы будете готовы дать окончательный ответ, Виктор Петрович?

– Дня через два-три… Через три.

– Договорились. – Алексей написал на салфетке несколько цифр. – Как только будете готовы встретиться, позвоните мне по этому номеру. Запомните его, а бумажку уничтожьте.

М-да… Оперился Афонин. Учит меня азам конспирации.

– Да, Виктор Петрович, тут ещё одно дело, – неожиданно сказал Алексей несколько смущённо.

– Да говорите уже, – буркнул я. – После всего, что сказано, делом больше, делом меньше…

– Ну, словом, пока собирали сведения о вас, вспомнил я, что там, в Царицыне, вы увлеклись Юлией Репиной и между вами даже случился роман, – заговорил Алексей и тут же поправился: – То есть, это я предполагаю, что был роман.

Я откинулся на спинку стула и смерил Алексея взглядом.

– Та-а-к…

Мгновенно вспомнилось: тогда, в Царицыне, вернувшись от Юлии на рассвете, столкнулся я у входа в «Столичные номера» с Алексеем. Меня не было всю ночь, и верный сотоварищ встревожился. Афонин знал, что я отправился ужинать к Репиным. А мой счастливый и одуревший вид подсказал всё остальное. Не один я, оказывается, умею дедуктировать…

– Короче говоря, решили навести справки – где она, что с ней, – продолжал Алексей. – Может быть, что-то знает о вас. Выяснилось, что она… вы только не падайте… во Франции.

Я не упал. Напротив, я поднялся и переспросил чуть ли не шёпотом:

– Где?!

– Во Франции, в Бордо, – пояснил Алексей, глядя снизу вверх. – И уже давно. Я подумал, что вам, наверно, хотелось бы знать, как Юлии Васильевне живётся-можется. Наш сотрудник навестил её, сказавшись вашим двоюродным братом. Мол, находится во Франции в командировке, и Виктор просил по возможности передать привет, сказать, что помнит… Словом, сплёл целую историю. И пообещал после возвращения в Россию передать вам от неё весточку.

– Говорите, говорите!

– Да что говорить? Лучше прочитайте.

С этими словами Алексей положил на стол плотный конверт. Поднявшись, крепко сжал мне плечо.

– Я пошёл, Виктор Петрович. Буду ждать вашего звонка. Надеюсь, хорошего.

И пошёл к выходу – высокий, крепкий, широкоплечий. Дорогой ты мой сотоварищ!

Я долго смотрел на конверт, не решаясь вскрыть. Потом всё-таки вскрыл, хотя и с трудом – настолько тряслись пальцы. Достал несколько листков бумаги и приложенную фотографию. На ней была улыбающаяся Юлия и светловолосая маленькая девочка, прижавшаяся к ней головой. За минувшие годы Юлия повзрослела и стала ещё красивее. А девочка… Она была похожа на Юлию так, что никаких сомнений не возникало – её дочь. Но в то же время она мне напоминала кого-то ещё. И когда наконец я сообразил, кого именно, на глазах сами собой выступили слёзы.

С трудом оторвавшись от фотографии, взял письмо.

«Дорогой Виктор! Твой двоюродный брат любезно навестил меня и обещал передать это письмо. У меня и Машеньки всё хорошо. Мы живём в Бордо. Здесь Машенька и родилась. Было это 8 апреля 1915 года…»

В апреле пятнадцатого года… Через девять месяцев после нашей единственной ночи!

Дальше Юлия рассказала, каким образом очутилась во Франции.

Спустя короткое время после моего отъезда из Царицына Юлия почувствовала, что беременна. Волей-неволей пришлось признаться братьям. Гнев купцов был неописуем, а как иначе? Беременность незамужней женщины по меркам провинциального Царицына считался позором вселенского масштаба, несмываемым пятном на семейной репутации. При этом делать аборт Юлия категорически отказалась.

Малость успокоившись, братья придумали, как выйти из положения. У них были хорошие торговые связи во французском городе Бордо. Через тамошних агентов они купили большой дом и оформили его на имя сестры. На её же имя положили крупную сумму в «Кредит Националь». В сопровождении тётушки Марии Прокофьевны и двух служанок отправили Юлию во Францию. Провинциальный Царицын никогда ничего и не узнал.

Вот так и родилась Машенька француженкой.

В Россию Юлия не вернулась. Сначала война, потом революции – февральская и октябрьская, затем гражданская война, голод, разруха и эпидемии… Куда было возвращаться? Да ещё с ребёнком на руках? А во Франции они ни в чём не нуждались. Кроме денег братьев Юлия заблаговременно перевела в местные банки свою долю родительского наследства.

После смерти Марии Прокофьевны она осталась одна. Растила дочь, в которой видела весь смысл жизни. Очень обрадовалась, когда мой как бы двоюродный брат напомнил обо мне… Хотя, по её словам, она меня и не забывала. Да и как забыть, если дочка наша вышла смешанной – видны были в ней черты и матери, и отца.

«Милый мой, дорогой Виктор! Знаю, что сегодня из России выезд в Европу очень затруднён. Но вдруг ты каким-нибудь чудом сумеешь выбраться? Приезжай к нам, слышишь? Мы тебя всегда ждём. Очень-очень! Адрес и телефон прилагаю…»

А в конце листа детская рука приписала:

«Приезжай, mon père[26]. Твоя дочь Маша».

Отложив письмо и закурив неизвестно какую по счёту сигарету, я снова взял в руки фотографию. Да, Машенька была похожа не только на Юлию, но и на меня. А ещё она очень напоминала мою покойную мать.

Я не выдержал и заплакал.

– Вам плохо, месье? – встревоженно спросил пробегавший мимо гарсон.

– Мне хорошо, – возразил я, вытирая глаза. – Скажите, от вас можно позвонить? Так, чтобы никто не мешал? Я хорошо заплачу.

Гарсон кивнул.

– Да, месье. Следуйте за мной.

Он провёл меня через какие-то кулуары в небольшую комнату, где на столе стоял телефонный аппарат. Получив обещанную купюру, деликатно удалился.

Ожидая, пока телефонистка соединит с Бордо, я прижимал к груди письмо с фотографией. В голове всё смешалось – Алексей с его предложением, Юлия, Машенька… Жизнь, которую я считал конченной, полная тоски и одиночества, вдруг начинала обретать новый смысл.

– Говорите, месье, – предложила телефонистка и отключилась.

В трубке раздался женский голос:

– Oui, je vous ècoute[27].

Прекрасный, чарующий голос, который я так и не смог забыть, несмотря на всё пройденное и пережитое. С трудом выговорил по-русски:

– Здравствуй, Юлия! Это я, Виктор…