Эти двое пассажиров мне сразу не понравились.

Крепкие молодые люди лет двадцати пяти, одетые в короткие пиджачки, широкие брюки и цветастые шёлковые рубашки с пёстрыми галстуками, вели себя по-барски. Ввалившись в машину, они велели отвезти их на бульвар Клиши на Монмартре[22] («Остановишь у “Мулен Руж”[23], понял?») Кабину сразу наполнил густой запах перегара и свежевыпитого абсента[24]. Ну, ясно. Вчера гульнули, а сегодня с утра поправились.

Развалившись на заднем сидении и не обращая на меня внимания, пассажиры сходу затеяли разговор про какого-то Франсуа, который переспал с красоткой Мадлен, а теперь скрывается от ревнивого мужа. И правильно, что скрывается – рогоносец-то из бывших апашей[25], такому зарезать обидчика – раз плюнуть! Да и сами ребята, как я понял по разговору, занимались делами отнюдь не богоугодными.

На улицах Парижа от машин было не продохнуть. Столица! Аккуратно лавируя в густом автомобильном потоке, я вспоминал сегодняшний сон. Этот сон – один и тот же с небольшими вариациями – приходил ко мне часто, и всякий раз я просыпался с больной головой и тяжёлым сердцем. Снились мне Лиза и Ксюша, какими я запомнил их во время последней встречи в январе семнадцатого года.

Тогда я правдами и неправдами выгрыз из начальника штаба пятидневный отпуск и ринулся в Санкт-Петербург, точнее уже в Петроград. Родные мои!.. За долгие месяцы разлуки Ксюша подросла, Лиза осунулась. Жить в голодной, раздираемой революционными волнениями столице было трудно. Лиза перевезла к нам больную мать. Тесть умер за год до этого, а ещё раньше не стало моих родителей. Мама не пережила пришедшее на меня похоронное извещение. Вскоре выяснилось, что «похоронили» меня ошибочно, перепутав с однофамильцем, но маму уже было не вернуть. Вскоре вслед за ней ушёл и отец…

Я аккуратно подрулил к тротуару возле «Мулен Руж». Знаменитое кабаре, украшенное деревянной мельницей с красными крыльями, угнездилось в квартале «красных» же фонарей рядом с площадью Пигаль. Иногда вечером, если становилось уж совсем паскудно, я покидал свою крохотную обшарпанную квартиру, садился пить в одном из местных кафе, потом ближе к ночи снимал женщину и уходил с ней. А наутро становилось ещё паскуднее…

– Приехали, месье, – сказал я. – С вас пять франков.

Пассажиры загоготали. Не успел я сообразить, что такого смешного сказал, как они вышли из моего «рено» (при этом один похлопал меня по плечу) и неторопливо двинулись по тротуару. Ну, ясно…

Я вышел следом.

– Месье! – окликнул я. – Вы, может быть, не расслышали? С вас пять франков.

Молодчики остановились.

– Да пошёл ты! – сказал один, а второй добавил:

– Не нарывайся, папаша. Машина цела, тебя пальцем не тронули. Чего ещё надо?

При мысли, что есть на ком сорвать плохое настроение, я обрадовался по-чёрному. Обогнав парней, стал у них на дороге.

– Папаша таких шуток не любит, – процедил я сквозь зубы. – Платите, сыночки, а то выпорю!

Тот, кто повыше, молча ударил меня кулаком в лицо. Вот и славно. Уклонившись от удара, я ткнул его в горло плотно сжатыми пальцами правой ладони. Мало того, что больно, так ещё вдруг стало нечем дышать. Парень захрипел, хватаясь руками за горло. Чтобы не терять времени, я добавил коленом в пах и повернулся ко второму.

Этот был посерьёзнее. С боевым визгом он вырвал из кармана выкидной нож и двинулся на меня, слегка согнув ноги и перебрасывая клинок из руки в руку. Я только улыбнулся. Ну что ж, пороть так пороть… Не дожидаясь выпада, я врезал носком ботинка по неприятельской голени. Приём простой, но лютый. И безотказный, поскольку от удара по надкостнице боль дикая, парализующая. Парень выронил нож и захлебнулся криком. Почти жалеючи, я свалил его на тротуар, слегка рубанув ребром ладони по шее.

Теперь можно было рассчитаться. Первый пострадавший стоял на коленях и мучительно приходил в себя. Взяв за грудки, я рывком поднял его. Заглянул в глаза, полные боли. Сунул руку во внутренний карман короткого пиджачка и достал приличных размеров бумажник. Там и денег было немало, однако я взял одну лишь бумажку в десять франков. Показал парню.

– Вот, видишь? Пять франков за проезд. Ещё пять – за беспокойство. А теперь пошли вон!

Отшвырнул. За сценой с интересом наблюдали уже зевак пятнадцать. Парижанина хлебом не корми, дай только поглазеть на что-нибудь интересное. Человек не первой молодости, в потрёпанной куртке и стоптанных ботинках (я, значит), отделавший двух щеголеватых крепких парней и даже не запыхавшийся – да, наверно, это было интересно.

Не дожидаясь появления полиции, я поспешно сел в машину и рванул с места в карьер. Крутя баранку, чувствовал, что настроение повысилось – стычка помогла развеяться. По пути заехал в маленькое бистро, где проглотил тарелку лукового супа, бифштекс и кружку пива. Никаких гастрономических изысков, зато быстро, недорого и, в общем, съедобно.

Вернувшись на свою обычную стоянку на площади Согласия, я стал в очередь за другими такси. Впрочем, машин впереди было немного, а водители главным образом – наши, русские, из офицеров, как я. Одного из них, бывшего майора-артиллериста Игоря Нестеренко, я знал неплохо. Вместе воевали в Крыму, хотя и в разных частях, вместе с бароном Врангелем в ноябре двадцать второго года уплыли в Константинополь, познакомились на теплоходе и стали держаться друг друга, оттуда перебрались в Болгарию, а затем во Францию – оплакивать проигранную гражданскую войну и подыхать с голоду.

Несколько месяцев я перебивался случайными заработками. Приходилось, например, баржи с песком разгружать. Или дороги мостить. Или месяца три трудился вышибалой в русском ресторане «Москва златоглавая» на улице Лефевр. Вот где пригодились приёмы японского боя! Ушёл, хотя платили неплохо и кормили бесплатно – мерзко было. Следующим шагом, видимо, стала бы работа охранником сутенёра или участие в какой-то банде…

Вот тут Нестеренко и выручил. Устроился он в таксомоторном гараже и потянул меня за собой. Русских офицеров, сменивших военный мундир на кожаную куртку таксиста, в Париже было много. И я, в общем, был доволен – всё не пьянчуг на улицу из вечера в вечер выкидывать. Опять же, водить ещё с фронта любил и делал это неплохо. Сдав экзамен на знание города, я сел за руль.

Жалованья тут не платили. Напротив, это я платил хозяину гаража шестьдесят франков в день и сам покупал горючее. Хозяин за свой счет ремонтировал автомобиль и оплачивал страховку. Зато я был волен выбирать рабочие часы. Вместе с чаевыми выходило не так уж плохо, особенно по ночам, когда действовал двойной тариф. На скромную жизнь хватало, и я даже начал копить понемногу на чёрный день…

Жуя на ходу бутерброд с колбасой, подошёл Нестеренко и поинтересовался, как дела. Я ему рассказал о стычке с двумя балбесами.

– Мало ты с них слупил, – решительно сказал Игорь. – За такие фокусы надо было взять полста, не меньше.

Я только усмехнулся. Воспитание и офицерская честь – изрядно потрёпанная, но всё ещё живая – не позволяли брать лишку.

Понемногу очередь рассосалась. Игорь тоже уехал. Я стал первым и начал ждать пассажира. Он не заставил себя ждать – невысокий плотный человек в тёмно-коричневом костюме-тройке с невыразительным гладко выбритым лицом.

– Помогите мне, – сказал он скрипучим голосом.

Я принял у него объёмистый тяжёлый саквояж и поставил в багажник.

Пассажир назвал адрес – набережная в районе острова Гранд-Жатт, одного из четырёх островов на Сене. Это почти Ля Дефанс, окраина Парижа. Поездка была длинная, а значит выгодная. Решил я, что, отвезя человека, поставлю машину в гараж и сегодня работать больше не стану.

Но перед этим я хотел заехать на бульвар Сен-Жермен в православный храм Владимира Киевского. Туда я время от времени наведывался, чтобы помолиться и хоть на полчаса окунуться в родную духовную атмосферу. Исповедоваться, правда, не исповедовался – не в чем, да и незачем. Вспоминая утренний сон, желал я поставить свечи и заказать молебен за упокой души Лизы и Ксюши.

…Похоронив мать и оставшись вдвоём с четырёхлетней Ксюшей, Лиза решила переехать в южные края. В голодном и холодном Петрограде её уже ничего не держало, а в Ростове-на-Дону жила вдовая родная тётка, да и прокормиться на юге было проще. Узнал я об этом, можно сказать, случайно – почта, как и многое другое в охваченной гражданской смутой России, работала из рук вон плохо, вести доходили обиняками.

В то время я, уже подполковник, служил в контрразведывательном отделе штаба армии генерала Деникина. И когда летом девятнадцатого года Деникин на короткое время занял Ростов, я первым делом бросился на Скобелевскую улицу, где жила тётка Лизы… Но в квартире Марии Михайловны меня встретили совершенно чужие люди. От них-то я узнал, что тремя месяцами раньше, в разгар ростовской эпидемии сыпного тифа, болезнь в считаные дни скосила всех троих – и Лизу, и Ксюшу, и тётку.

Вне себя я кинулся на Всехсвятское кладбище и нашёл там родные могилы. И глядя на скромные кресты с именами, словно закоченел – силился и всё не мог осознать, что остался на свете один. Зато одно знал точно – сегодня застрелюсь…

Вечером, машинально закончив неотложные дела и аккуратно разложив на столе бумаги, курил папиросу за папиросой в ожидании, когда разойдутся сослуживцы. Не ведал я, что о моём состоянии они доложили благоволившему мне Деникину. И вечером же Антон Иванович неожиданно вызвал к себе. Ничего не сказав, обнял, достал коньяк, и мы не чокаясь помянули моих девочек.

Не помню толком, о чём тогда говорили, но главное – главнокомандующий взял с меня слово чести, что накладывать на себя руки я не буду. «Не так-то много осталось у России достойных офицеров, чтобы разрешить им стреляться, Виктор Петрович. Извольте жить и нести службу…»

Слово своё я сдержал, но жизнь утратила смысл. Жил и воевал по инерции, словно выключенный мотор, какое-то время продолжающий скрипеть и крутиться. Так же безучастно покинул Россию вместе с товарищами по оружию. И лишь потом, спустя месяцы, догнала смертельная тоска по утраченной родине. И стало совсем худо…

– Остановите здесь, – сказал пассажир.

Я притормозил. Рядом, пришвартованная к бурому граниту набережной, покачивалась на мелкой волне маленькая старая баржа в облупившейся краске. Когда пассажир назвал адрес, я так и подумал. Дороговизна жилья в Париже вошла в поговорку, поэтому кое-кто из парижан предпочитал жить на воде. Купить баржу и переоборудовать трюм под квартиру было намного дешевле, чем выкладывать баснословные деньги за недвижимость. А городские власти против такого использования набережной не возражали.

Взяв из багажника тяжёлый саквояж (камни он, что ли, туда напихал?), я ступил на трап вслед за пассажиром. Под ногами плескалась мутная Сена – серая, как небо над головой. По ассоциации мучительно вспомнилась вдруг чистейшая Волга с бликами солнца в синих волнах, какой увидел её в Царицыне. Не забыть, не вернуть… Некстати выступили слёзы, и я на ходу вытер глаза свободной рукой.

– Туда, – сказал пассажир, открывая дверь в трюм и указывая вниз.

Спустившись по короткой крутой лестнице, я очутился в довольно просторном, неплохо меблированном помещении. Стол, стулья, диван, шкафчики – что ещё нужно для скромного комфорта? На полу даже лежал красно-коричневый ковёр. За переборкой справа, надо полагать, скрывалась маленькая кухня. Что не жить-то…

В глубине помещения возле иллюминатора спиной ко мне стоял человек в тёмно-сером костюме и, видимо, разглядывал водную поверхность. А может, видневшийся невдалеке остров Гранд-Жатт. Шедший сзади пассажир слегка подтолкнул в спину – проходи, мол.

– Куда поставить-то? – спросил я, кивая на саквояж.

– Куда хотите, – сказал человек возле иллюминатора.

Голос его показался знакомым. Что за чёрт?! А когда он повернулся, я выронил саквояж и почувствовал, что волосы стали дыбом, словно увидел привидение.

– Вы?! – только и смог я выдохнуть, делая шаг назад.

– Со свиданьицем, Виктор Петрович! – сказал человек приветливо.

Секундой позже, получив удар сзади по голове чем-то увесистым, я рухнул на ковёр. Пассажир, сволочь, приложил. Не везёт мне сегодня на пассажиров…

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Во всяком случае, достаточно, чтобы меня связали по рукам-ногам и посадили на диван, где я и очнулся.

– Вам уже лучше? – спросил человек, наклоняясь ко мне с широкой улыбкой.

Я невольно закрыл глаза. Внутри всё сжалось, а сердце напротив заколотилось, как сумасшедшее. Если бы не связанные руки, перекрестился бы напоследок.

Рядом во весь рот улыбалась моя смерть. А фамилия у неё была простая – Соколов.