На последний день в Царицыне у меня были большие планы. У Алексея тоже – сотоварищ заявил, что хочет наконец выспаться, а потом побродить по городу с фотокамерой. Что касается меня, то первым делом я хотел нанести визит вежливости Остен-Сакену. Потом, конечно, попрощаться с Подшибякиным. И наконец, навестить Репиных. Братья мне были безразличны, да, пожалуй, и неприятны, но Юлия…

И вдруг портье принёс доставленный в гостиницу конверт. Небольшой лист внутри был исписан мелким красивым почерком.

«Милый Виктор Петрович! Слухом земля полнится. Дошло до меня, что свои дела в Царицыне Вы завершили и со дня на день вернётесь в столицу. Надеюсь увидеть Вас до отъезда. Приходите сегодня к нам ужинать в семь часов. Придёте? Ю.Р.»

– Ответ будет? – деликатно спросил портье, дождавшись, пока я перечитаю записку в десятый раз.

– Да, конечно, подождите минуту.

Присев к столу, я набросал короткий ответ, запечатал в конверт, украшенный гостиничной эмблемой, и вместе с целковым вручил портье.

По пути в городскую думу я обдумывал записку. Само по себе приглашение ни о чём не говорило – дань вежливости, и только. Опять же, общаться с Юлией придётся в присутствии братьев. Но всё равно! По крайней мере я её увижу… С этой мыслью я и зашёл в кабинет Остен-Сакена.

Градоначальник встретил меня как родного. Выяснилось, что у него успел побывать Поярков, рассказавший о предотвращённой катастрофе – надеюсь, без оперативных подробностей. Не знаю, что управляющий наговорил о моей роли в событиях, но Остен-Сакен смотрел на меня, словно я спас Царицын от глада, мора и семи казней египетских.

– Всё знаю, Виктор Петрович! – заявил голова, энергично пожимая руку. – Вы молодец, просто молодец! Не сочтите за пафос – герой! Поярков предложил присвоить вам статус почётного гражданина Царицына!

– Да я, собственно, не претендую…

– И правильно. Дело хорошее, но канительное. Требуется куча бумажек, формальностей, согласований… Я думаю, вы Царицын теперь и так не забудете.

– До конца жизни, – заверил я и вновь подумал о Юлии.

Узнав, что я пришёл попрощаться, Остен-Сакен задумчиво подкрутил усы.

– Конечно, – сказал медленно. – Вы человек военный… Начальство небось ждёт не дождётся, когда вернётесь. Куда ж вы теперь – на фронт?

– Это куда направят, Алексей Иосифович. Вполне вероятно, что на фронт.

Покинув думу, отправился я к Подшибякину. Ко мне присоединился Алексей.

Полицмейстера мы застали за составлением какого-то документа. При виде нас Подшибякин с нескрываемым удовольствием отложил ручку и поднялся навстречу.

– Вот, – сказал он, кивая на бумагу, – занимаюсь письменным казённым творчеством. Губернское управление затребовало отчёт по поводу Соколова и вообще… Как с утра сел, так ещё и не поднимался.

– Это уж как водится, – согласился я. – Легче дело раскрыть, чем за него отчитаться.

– Да и чёрт с ним! Садитесь, давайте чаю выпьем.

Алексей загадочно улыбнулся и достал из футляра фотокамеры фляжку французского коньяку, при виде которой Подшибякин оживился.

– Давайте лучше выпьем на посошок, – предложил я. – Мы завтра с Алексеем в полдень уезжаем. Попрощаться пришли.

– Я так и понял, – со вздохом сказал Подшибякин, доставая из шкафа с документами рюмки. Помощник принёс из приёмной тарелку с баранками и нарезанными фруктами.

Алексей ловко разлил янтарную жидкость.

– За вас, Николай Трифонович! – сказал я, поднимая рюмку. – За ваше славное управление! Без вас ни о каком расследовании и речи не было бы.

Потом выпили за нас с Алексеем, без которых ни о каком расследовании речи тоже не было бы. Третий тост родился сам собой – за работу плечом к плечу, позволяющую свернуть горы.

– Тоскливо мне будет без вас, – признался Подшибякин. – Привык и вообще… Считайте, перевернул героическую страницу биографии. Теперь что? Кражи, грабежи, мошенничества, пьяный мордобой – сплошная рутина. Ни тебе шпиона какого, ни тебе диверсии, и на мушке никто не держит…

Усатое, изрезанное морщинами лицо царицынского шерифа было грустным. Да и мне стало невесело. Я тоже привык к этому умному, сильному, надёжному человеку, с которым за короткое время много чего сделали сообща. Очень он мне нравился, а что, по собственному признанию, берёт взятки… Дело непочтенное, само собой. Но взятки в России берут очень, очень многие – можно сказать, исконная традиция, но при этом мало кто реально воюет с преступностью и не боится встать под пули.

О Соколове и о деле вообще мы, не сговариваясь, не упоминали. Слишком много о нём было сказано в последние дни. Я дал Подшибякину свой адрес и велел при всяком приезде в столицу навещать обязательно. Тот в свою очередь приглашал приезжать в Царицын просто так, без казённой надобности. Только солнце, Волга, фруктово-овощная палитра, знаменитый бальзам… «А уж приём я вам организую!» Крепко обнявшись на прощание, мы расстались.

Выйдя из управления, вдвоём вернулись в гостиницу. Собственно, можно было уже собираться. За обедом я сообщил Алексею, что вечером зван отужинать у Репиных.

– Вы там поаккуратнее, – проворчал сотоварищ. – Очень уж публика буйная.

По-моему, он до сих пор жалел, что за беспримерное хамство в полицейском управлении так и не дал Репину-старшему в морду. Я успокоил Алексея, заверив, что сегодня скандалов не ожидается. А что ожидается? Этого я и сам не знал…

В семь часов вечера я позвонил в дверь особняка Репиных. Открыла Юлия. Поцеловав руку, я вручил ей купленный по дороге букет цветов, которым она по-детски обрадовалась.

– Какие красивые! Откуда вы знаете, что я люблю именно розы?

– Почувствовал, – сказал я.

– Ну да, вы же следователь, у вас интуиция…

В обеденном зале ожидал сюрприз. Выяснилось, что ужинать мы будем втроём: мы с Юлией и тётушка Мария Прокофьевна.

– А где же Александр Васильевич и Василий Васильевич? – спросил я удивлённо.

– Братья на несколько дней уехали в Саратов по делам, – объяснила Юлия. – Кстати, в записке я вам их общество и не обещала.

В бирюзовых глазах мелькнули искорки смеха.

Как и во время первого ужина, стол у Репиных от всякого-разного буквально ломился. Тётушка была прелесть. В общем разговоре она почти не участвовала, сосредоточившись на поглощении блюд (особым расположением, как я заметил, пользовался фаршированный поросёнок с хреном). Зато Юлия оживлённо щебетала за двоих. Расспрашивала меня о впечатлениях от Царицына, рассказывала о проекте оперного театра, который собираются подарить городу братья, улыбалась… Однако чувствовался в её оживлении нервный оттенок, возбуждённо блестели глаза, беспокойно двигались тонкие, изящные руки. А мне отчего-то было тревожно. Красота женщины чаровала, завораживала, заставляла забыть обо всём на свете. Бог с ним со всем на свете, только бы сидеть рядом и любоваться, любоваться!..

После петуха в красном вине с белыми грибами, к которому я почти не притронулся, оставив тётушку дремать за столом в ожидании десерта, мы с Юлией встали. Она пригласила меня в курительную комнату.

– А как же вы? Запах табака всё же…

– Не беспокойтесь, Виктор Петрович, я и сама иногда курю под настроение.

Усевшись на диван и пригласив жестом сесть рядом, она действительно закурила тонкую дамскую папиросу, вставленную в длинный мундштук. Неожиданно засмеялась.

– Виктор Петрович, ну, право! От вашего взгляда сгореть можно!

– Ничего не могу поделать, – сказал я сокрушённо. – Я уж и так и этак стараюсь, отвожу в сторону, а он ни в какую. Словно магнитом тянет.

– Да? Ну, тогда смотрите…

Отложила мундштук и откинулась на спинку дивана.

– Хотела расспросить вас, Виктор Петрович, – сказала, глядя в сторону. – Царицын гудит от слухов. Говорят, что немецкие шпионы за малым не взорвали Нобелевский городок. Это правда?

В голове мелькнуло, что кое-кому из служащих Пояркова надо было бы меньше болтать. Ответил не сразу.

– Ну, в общем, да, Юлия Васильевна. Был такой инцидент.

Глубоко вздохнув, она посмотрела мне прямо в глаза.

– А правда ли, что взрывы удалось предотвратить лишь благодаря одному офицеру-контрразведчику, приехавшему в Царицын под видом журналиста? Ну, говорите, говорите!

Пожалуй, болтать меньше надо было бы самому Пояркову…

– Доля правды в этом есть, – сказал я медленно. – Однако офицер-контрразведчик действовал не один, а с товарищами по расследованию.

Отвернувшись, она закрыла лицо ладонями. Пробормотала:

– Господи, но это же наверняка было опасно! И вы могли погибнуть… – Всхлипнула. Порывисто схватила меня за руку. – И сейчас не сидели бы рядом! И не разговаривали со мной! А я…

– Что – вы, Юлия Васильевна?

Она не ответила. Повисло молчание. Её тёплая бархатная рука по-прежнему лежала в моей. Блестящие от слёз глаза смотрели на меня с непонятным выражением.

– Мне очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне, Юлия Васильевна, – сказал я наконец. – Но, право же, не сто́ит! В конце концов, беду предотвратили, всё уже позади, а я, как видите, жив-здоров.

– Есть Бог на свете! – произнесла она, крестясь. – Если бы с вами что-то случилось, я бы не успела сказать, что люблю вас! – Вздохнула глубоко и прерывисто. – Да, люблю! И влюбилась, как гимназистка, с первого взгляда, ещё в ресторане, когда вы заступились за братьев!

Ударь меня в этот миг молния, она бы не смогла поразить сильнее, чем её слова. Боже мой! Я, сильный человек, офицер, прошедший огонь и воду, сейчас растерялся, как ребёнок. Да и любой мужчина растерялся бы, окажись на моём месте…

– Я знаю, знаю! – говорила она лихорадочно. – Женщина не должна признаваться мужчине первой! Но что же делать? Вы женаты. И вы завтра уедете из Царицына. И я никогда вас больше не увижу. И я останусь беременна своей любовью до конца жизни. Неужели я не имею права хотя бы высказать её?

– Юлия Васильевна!.. – пробормотал я пересохшим ртом.

– Молчите! Вот… И можете считать меня распущенной… Нет, не можете! Я два раза чуть не вышла замуж, я дважды полувдова! Неужели я не заслуживаю, чтобы мне подарили хотя бы пять минут счастья?

И посмотрела с вызовом. Было в этом вызове что-то дерзкое и вместе с тем умоляющее. Но разве надо было меня умолять?

…Если я когда-нибудь выйду в отставку и стану романистом, то обязательно напишу про этот вечер и эту ночь.

Я напишу, как мы, не помня себя, кинулись друг к другу.

Как спальня Юлии стала свидетельницей наших объятий.

Как прекрасна была Юлия и какое счастье было обладать ею.

Как рано утром она прощально открыла дверь чёрного хода из особняка, но мы всё никак не могли оторваться друг от друга, и я гладил заплаканное лицо, а она между поцелуями твердила, что отмолит мой грех перед женой.

Как я шёл по ещё спящему городу, и радость в душе мешалась с тоской, и за плечами летел милый призрак, провожая меня в гостиницу, а следом на вокзал, а потом домой в Санкт-Петербург…