Спустя пять дней я сидел в кабинете у Монкевица и докладывал обстоятельства царицынского расследования.

Нерадостной выдалась та встреча. Хотя вроде бы грустить мне было не о чем. Главное – в ситуации с Ворониным мои действия были сочтены правомерными. Не передать, какой камень с души свалился, когда Монкевиц сообщил об этом. Кроме того, за успешное расследование убийства майора Данилова, раскрытие немецкой шпионской сети и спасение Нобелевского городка мы с Алексеем были представлены к наградам и очередным званиям.

Казалось бы, всё хорошо. Но – нерадостно. Чему радоваться, если в день разоблачения Соколова Германия объявила России войну? По улицам Санкт-Петербурга под бравурные звуки оркестров замаршировали полки, провожаемые восторженными криками публики. Газеты трубили, что Антанта за несколько недель разделает Германию и Австро-Венгрию под орех. Императрица Александра Фёдоровна взяла под личный патронаж лазареты для раненых и увечных воинов. В церквях служили торжественные молебны за победу русского оружия.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

После этих строк я своё отношение к Николаю Гумилёву изменил к худшему. Как мог прекрасный поэт (профессиональный военный, кстати) написать такую пафосную чушь?..

Лично я дело войны величавым и уж тем более светлым не считал. Считал я его страшным, тяжким, горестным. Любой солдатский подвиг оплачен кровью, и век бы такому подвигу не бывать. Отец-офицер, прошедший Русско-турецкую, на этот счёт рассказывал многое. А теперь… Император Николай пренебрёг заветом великого родителя Александра Третьего, сказавшего, что все Балканы не стоят жизни одного русского солдата. Вечно Россия за кого-то воюет и вечно кровью умывается. Та же Русско-турецкая, начатая ради освобождения братьев-болгар, стоила России невозместимых жертв и разорительных расходов. А братья-болгары в лице своих правителей отплатили чёрной неблагодарностью!

Впрочем, это уже политика. А наш разговор с генералом касался исключительно царицынских событий.

– По вашим сообщениям и рапорту общее представление о ситуации у меня сложилось, Виктор Петрович, – произнёс Монкевиц, помешивая ложечкой чай. – Однако хотелось бы уточнить разные детали, в том числе второстепенные. В нашем деле, как известно, мелочей нет. Согласны?

– Безусловно, Николай Августович.

Проблема с этими рапортами! Пыхтишь, сочиняешь, а в итоге получается голая схема: выяснил, принял меры, задержал, установил, были получены признательные показания… Внешняя сторона дела. Так сказать, обложка. А вот размышления, догадки, психологические наблюдения – то есть закулисье любого расследования – в казённые строки документа не укладываются. Жаль, конечно. В них не только самые интересное, но и порой самое важное. Поэтому внимание генерала к скрытой стороне событий было вполне объяснимо.

– Начнём с фигуры Соколова, – сказал Монкевиц. – Она в высшей степени любопытна. Каким образом почтенный юрист, следователь, уважаемый в городе человек оказался резидентом немецкой разведки?

– Я бы сказал – превратился, трансформировался… Началось с того, что два года назад вместо Соколова начальником городского управления полиции назначили его коллегу Подшибякина. Для следователя это был жестокий удар. Подшибякина он считал недалёким служакой, назначение счёл вопиющей несправедливостью, однако до поры до времени спрятал гнев и возмущение глубоко в душе. Там же лелеял злобу и желание отомстить.

– Кому, Подшибякину?

– Ему в последнюю очередь. Ненависть Соколова была обращена главным образом против высших инстанций. Одни Подшибякина выдвинули, другие назначение согласовали. Отсюда рукой подать до ненависти к России вообще, где не умеют ценить талантливых людей и где они вынуждены прозябать. В итоге умный человек, опытный юрист и проницательный следователь Соколов оказался у разбитого корыта. Так он считал. Как многие выходцы из небогатых семей, он был весьма честолюбив и мечтал возвыситься. И если не вышло на профессиональном поприще, то, может быть, получится на другом?

– Интересно, – оценил Монкевиц. Глотнул чай. Прищурился. – Но от неудачной карьеры до шпионажа пока далеко.

– Вот тут свою лепту, сам того не зная, внёс Подшибякин.

– Каким же образом?

– Он прекрасно относился к Соколову, ценил и по возможности поощрял, – пояснил я. – Поэтому, когда из министерства пришёл вызов на двухмесячные курсы усовершенствования, Подшибякин отправил в столицу именно Соколова. Думал: старый товарищ и коллега кроме учёбы отдохнёт, развеется. И Соколов развеялся… в высшей степени своеобразно.

– А именно?

– Два месяца в столице – срок немалый. Было время трезво обдумать жизнь и служебную ситуацию. Семьи нет, на службе тоска, перспектив ноль… Оставалось тянуть лямку, потом выйти на скудную пенсию, а там и до погоста недолго. Осознав это, Соколов ужаснулся. Возникло и с каждым днём росло желание круто изменить жизнь и вместе с тем утолить ненависть, точившую изнутри. Это самое желание привело в германское посольство…

– Стоп! – сказал Монкевиц, энергично поднимая руку. – Уже теплее. Но почему в германское, а не в английское или, допустим, во французское?

Я достал портсигар и с разрешения генерала закурил.

– Тут как раз всё просто, Николай Августович. Мать Соколова происходила из поволжских немцев. Само по себе это ни о чём не говорит, – поспешил я добавить, памятуя, что Монкевиц и сам выходец из немцев, только курляндских. – Однако язык и почтение к родине предков Соколов усвоил с детства. И теперь выбор для него был очевиден. К тому же, как человек умный и образованный, он прекрасно понимал, что в предстоящей общеевропейской войне, а всё шло именно к ней, главным противником России почти наверняка будет именно Германия. Так или иначе, в посольстве он добился встречи с военно-морским атташе и выразил желание работать на немецкую разведку.

Монкевиц откинулся в кресле и одарил меня испытывающим взглядом.

– Слушаю вас и словно роман читаю, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Признайтесь, многое вы… не хочу сказать выдумали… домыслили, что ли?

– Скорее реконструировал, – возразил я. – Читал я, что французский учёный Кювье по одной косточке восстановил скелет целого динозавра. Я опираюсь на известные факты, Николай Августович. Что-то рассказал Подшибякин, многое сообщил покойный Нойман. Есть показания Воронина. А что-то подсказывает логика.

– Продолжайте.

– Несколько недель, пока Соколов был на столичной учёбе, в германском посольстве его изучали, работали с ним. Заключение оказалось положительным. Мотив обращения Соколова сочли убедительным. Думаю, в полной мере оценили болезненное самолюбие, глубину обиды и ненависть к России, где в своём деле он оказался на десятых ролях. Отметили несомненный ум, решительность, наконец, многолетнюю работу в полиции. А это, как ни крути – служба специальная, силовая. Можно сказать, сама по себе хорошее прикрытие. Словом, в Царицын после курсов Соколов вернулся уже в статусе немецкого агента.

– Очень хорошо. Чем же он занялся в этом статусе?

– На первых порах задания наверняка были относительно несложными. Например, дать оценку промышленно-экономическим возможностям и ресурсам Царицынского уезда, а также Саратовской губернии в целом. Параллельно поручили присматриваться к окружающим с точки зрения возможности вербовки и создания сети агентов. Потом, конечно, задания усложнились – с учётом приближающейся войны. И вот наконец поступила команда: разработать план крупной диверсии, способной дезорганизовать действия русской армии в случае начала военных действий.

– Это в уездном-то Царицыне? – усомнился Монкевиц.

– Уездный Царицын, Николай Августович, давно уже называют «русским Чикаго». Это крупнейший торгово-транспортный узел, это быстро растущая масштабная промышленность. Было о чём подумать. И Соколов придумал!

– Вы имеете в виду взрыв Нобелевского городка?

– Точно так. Были и другие интересные объекты. Например, завод ДЮМО, снабжающий сталью оборонные предприятия России. Если помните, его-то я и счёл целью намеченной диверсии. Но коренной житель Царицына Соколов, в отличие от меня, местную ситуацию представлял неизмеримо лучше. Поэтому его выбор пал на городок, – по сути, крупнейшее нефтяное предприятие. Замысел Соколова одобрили, и он приступил к разработке плана.

– Довольно изобретательного, надо признать…

– Воистину. Соколов человек умный, опытный, с хорошо развитым воображением. Он придумал отличную схему с Краузе, с Вебером, с Ворониным…

Монкевиц поднялся и зашагал по кабинету. Я тоже встал – засиделись за разговором, надо было размять ноги.

– Ну, с Краузе и Вебером всё более-менее понятно, – произнёс генерал, открывая окно (накурили мы изрядно). – Они-то коренные жители Сарепты, их просто требовалось завербовать и вставить в схему. Деньги, шантаж, испуг – инструменты для шантажа стандартные. Но Воронин-то? Насколько я понял из вашего рапорта, это фигура неординарная. Расскажите поподробнее.

– С виду не скажешь, но Воронин – профессиональный революционер, эсер-боевик. За покушение на курского губернатора был арестован и осуждён, отправлен на каторгу. К месту отбытия наказания, однако, не прибыл – однопартийцы помогли совершить побег с этапа. Несколько месяцев мотался по России, заметая следы. Наконец осел в Царицыне.

– Почему именно там?

– Здесь был надёжный человек – один из влиятельных жителей города, гласный городской думы, сторонник эсеров. Естественно, встал вопрос о легализации, о трудоустройстве. Покровитель Воронина, хорошо знавший управляющего Нобелевского городка Пояркова, замолвил словечко, и тот согласился принять Воронина. Была вакансия на место начальника столовой, требовался толковый расторопный работник. Ну, с головой и энергией у Воронина всё было в порядке. Словом, прижился и в короткое время заработал авторитет. Это, Николай Августович, предыстория.

– А сама история, как я понимаю, уже связана с Соколовым?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Воронин, как беглый эсер, был объявлен в общероссийский розыск. Соответствующую ориентировку получило и Царицынское управление полиции. Как-то Соколов был в Нобелевском городке по поводу случившейся там кражи и, обедая в столовой, увидел Воронина. Вспомнил ориентировку, фотографию и приметы эсера. Потихоньку наведя справки, выяснил, что Воронин прибыл в Царицын относительно недавно и устроился в городок по протекции лица, подозреваемого в связях с эсерами. В общем, всё совпадало. И Соколов понял, что Воронин – это подарок судьбы, недостающее звено в его плане уничтожения предприятия.

– Вербовку, естественно, осуществил лично?

– Разумеется. Шантажировал возможным разоблачением. Однако я не уверен, что в этом случае говорить о вербовке уместно. Угроза разоблачения, конечно, мотив серьёзный. Но Воронин – революционер, враг самодержавия. Полагаю, что работать с Соколовым он согласился прежде всего по идейным соображениям, желая нанести ущерб России в предстоящей войне. Небось, ещё и порадовался, мерзавец! – Я хмыкнул. – Деньги, впрочем, тоже брал.

Монкевиц хмыкнул в свою очередь:

– Кто бы сомневался!..

– Ну а дальше Воронин постепенно организовал внутреннюю сеть агентов из работников предприятия. Случалось, что намеченный человек соучаствовать отказывался. Тогда его по соображениям безопасности просто убирали. Делал это и сам Воронин, как опытный боевик, и Соколов через своих людей. Поярков в разговоре вспомнил, что за последние месяцы работников десять – двенадцать либо неожиданно погибли, либо пропали бесследно.

Разговор наш прервала вдруг трель телефонного звонка. Голос подал аппарат белого цвета. Насколько я знал, это был телефон прямой связи с военным министром. Подобравшись и построжев лицом, Монкевиц снял трубку.

– Слушаю, Владимир Александрович!.. Да, с проектом приказа ознакомлен. Возражения?.. Они есть. Готов доложить и обосновать в любое время… Прямо сейчас? Слушаюсь. Буду у вас через четверть часа.

Положив трубку, он с досадой развёл руками.

– Неудачно, Виктор Петрович, надо нам прерваться. Министр ждать не будет. Знаете что? Ступайте пока пообедать, а через час приходите в приёмную. Надеюсь к тому времени освободиться. Закончим разговор, у меня ещё есть вопросы…

Обедать не хотелось. Вопреки совету Монкевица я вместо буфета поднялся этажом выше в свой кабинет, который оставил на полтора месяца, проведённые в Царицыне. Я делил его с майором Ревякиным, но Фёдора не было – второго дня отбыл в распоряжение штаба Северо-Западного фронта. Судя по некоторым словам Монкевица, со дня на день могли направить на фронт и меня – разворачивать контрразведывательную работу по месту назначения.

Мыслями я всё ещё был в прерванном разговоре. Сев за стол, достал из папки и разложил листы бумаги, на которых, готовя рапорт, делал заметки. В сущности, главное Монкевицу я уже рассказал, но некоторые интересные и немаловажные детали пояснить не успел.

Вот, например, схема шпионской сети Соколова. Для подготовки диверсии германское начальство укрепило царицынскую резидентуру кадровыми разведчиками, уже работавшими в России. Сначала в Царицын прибыли Капустина с Тюкиной. Красавица-внучка и опекающая её почтенная строгая бабушка – под таким невинным прикрытием они появлялись в разных губерниях, где этого требовали интересы немецкой разведки. При этом бабушка была опытной шифровальщицей, а внучка, используя роскошное тело, успешно вербовала нужных людей. Бедняга Бабушкин, к которому я несмотря ни на что относился с сожалением, был лишь одним из многих, не устоявших перед фарфоровыми чарами.

Появился в Царицыне и Нойман, ставший фактически заместителем Соколова. Отличный конспиратор и боевик, он ещё несколько месяцев назад прибился в Воронеже к старцу-вещуну Макарию в качестве слуги и доверенного лица под именем Родьки. Прикрытие было практически идеальное. Теперь, когда возникла необходимость, Родька убедил старца направиться из Воронежа в Царицын: мол, южный климат и богатый выбор фруктов-овощей будут полезны для больного желудка Макария. А желающие получить высшие откровения найдутся с избытком и в волжском городе.

Ещё одного агента-профессионала по фамилии Грау в Царицын внедрили под видом официанта в ресторане «Столичных номеров». Таким образом, в распоряжение Соколова поступили четыре профессиональных разведчика. И если Воронина нашёл и завербовал он сам, то Краузе и Вебера привлёк Нойман, а Бабушкина и Маркина – Капустина. На Маркина указал Соколов, хорошо помнивший экс-дознавателя, ценивший его ум и цепкость, знавший слабое место – жадность.

Работу резидентуры подкреплял Майер. Вместе со своими швейными машинами он доставлял в Царицын и в Сарепту деньги, оружие и – главное – химический компонент «К», удваивавший мощь взрывчатки, которую в подвале своего дома готовил аптекарь Краузе.

Всё шло своим чередом. Сеть работала системно и аккуратно. Нобелевский городок неуклонно фаршировался взрывчаткой. Страхуясь, немецкая разведка для отвода глаз направила в Санкт-Петербург российскому резиденту специальное сообщение. В нём требовалось, чтобы резидент обратил особое внимание на возведение артиллерийского завода в Царицыне – вплоть до подготовки диверсии и срыва строительства. Штука в том, что сообщение было отправлено по каналу, который, по сведениям немцев, заведомо контролировался русской контрразведкой!..

Между тем дело семимильными шагами шло к общеевропейскому армагеддону. Задача, поставленная Соколову, была однозначной: осуществить взрыв нефтяного городка в день, когда Германия объявит России войну. И всё в целом было готово. Но тут появился контрразведчик Данилов…

То есть Данилов работал в Царицыне и до этого. Но чем он занимался? Контролировал строительство артиллерийского завода, который, как следовало из перехваченного сообщения, привлёк особое внимание немецкой разведки. Вот и контролировал бы себе на здоровье. Но Данилов неожиданно зачастил в Сарепту, где откровенно присматривался к аптеке Краузе. Случайностью это быть не могло. Оставалось предположить худшее: контрразведчик получил некие сведения о секретной работе аптекаря и, следовательно, о готовящемся взрыве в целом. Предположение частично подтвердил Бабушкин, которому Данилов как-то обронил, что в Царицыне бояться надо вовсе не диверсии на строительстве завода.

Как такое могло получиться? Соколов не сомневался – произошло предательство. Кто-то из своих выдал Данилову план ликвидации Нобелевского городка и, может быть, сеть в целом. В силу разных обстоятельств подозрение пало на Майера. Оно превратилось в уверенность, когда из Берлина в ответ на сообщение Соколова дали знать – семья Майера неожиданно отплыла (фактически сбежала) в Америку, а сам он настойчиво стал отпрашиваться в отпуск по состоянию здоровья. И судьба коммивояжёра была решена.

Но сначала необходимо было избавиться от Данилова. Соколов понимал, что убийство контрразведчика неминуемо вызовет специальное расследование. Однако выбора не было – настырный майор мог копнуть слишком глубоко. А чтобы максимально подстраховаться, был составлен тщательно разработанный план, списывающий смерть Данилова на романтические обстоятельства. Заодно ликвидировали и даниловского осведомителя-конфидента Парфёна Сорокина. Запаниковал Бабушкин – углядел за собой наблюдение побирушки и решил, что слежку тому поручил Данилов, заподозривший поручика в двойной игре. Что ж, в плане ликвидации нашлось место и для Парфёна.

А потом уж задумали и мою ликвидацию – точно так же для перестраховки. С Майером-то успел я пообщаться, да и к Сарепте начал проявлять интерес в присутствии Соколова…

В дверь постучали, и в кабинет энергичной походкой вошёл капитан Балашов, с которым мы приятельствовали.

– Привет, Витя! – сказал он с порога. – С возвращением!

– Привет, Петя! – сказал я, пожимая протянутую руку.

Балашов оглядел меня критически.

– А так и не скажешь, что с юга приехал. Вон, похудел, осунулся… Что, трудно пришлось?

– Не без этого.

– Говорят, ты в Царицыне целое немецкое подполье прихлопнул?

– Было дело… Вы тут как? Что нового?

Балашов рассказал, что Монкевиц составляет список офицеров управления, которые в ближайшее время уедут на фронт. И якобы начальники фронтовых штабов выстроились к генералу в очередь, прося направить человека поопытнее и потолковее. «Ценят нашего брата!» – констатировал Петя удовлетворённо. А как не ценить? Контрразведчик из пулемёта не стреляет и в штыковую атаку впереди солдат не бежит. Не его это задача. Но бороться с вражеской агентурой предстоит именно ему. Известно же, что один хороший шпион может причинить ущерб, которым не всякий вражеский полк похвастается.

Проводив Петю, я вернулся к своим мыслям.

При задержании Маркина я обвинил в сочинении плана по компрометации Данилова именно его. Мол, изощрённо придумано, чувствуется детективный опыт и развитое воображение профессионального следователя. Тогда по какой-то ассоциации неожиданно мелькнула шальная мысль, что с таким же успехом план мог сочинить и другой следователь – Соколов… Хмыкнул я про себя и забыл. А потом вспомнил. Это когда Капустину сразу после задержания взорвал невесть откуда вынырнувший бомбист – как потом выяснилось, Нойман.

Каким образом он там очутился столь своевременно? Если отбросить маловероятную версию случайного совпадения, то оставалось предположить одно: нападение было подготовлено. И организовал его тот, кто знал о предстоящем задержании. То есть один из четверых. Себя и Алексея я исключил, Подшибякина без колебаний тоже. Оставался Соколов. Он, между прочим, на задержание не поехал – подвернул ногу. Так, по крайней мере, он сказал. И значит, в принципе у него было время, чтобы всё организовать. А ликвидация отработавших своё агентов в практике специальных служб – дело и вовсе обычное.

После этого я начал Соколова подозревать всерьёз – тем более, что вспомнилось и ещё кое-что. Рассказывая о следователе, Подшибякин упомянул: через какое-то время после стажировки в Санкт-Петербурге (и по её итогам) ему предложили службу в министерстве, да Соколов не поехал. Ещё и отшутился – лучше, дескать, быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме… Чтобы отказаться от служебного перехода в столицу, требовалось веское личное основание. Я предположил, что таким основанием могла стать начатая работа с немецкой разведкой и, главное, некий проект, требовавший присутствия Соколова в Царицыне. Сведения, вскоре полученные от Ноймана, мою догадку подтвердили.

Что касается Ноймана, то с ним был разыгран маленький спектакль, согласованный с Подшибякиным. На три дня полицмейстер спрятал немца в подвале собственного дома, где его стерегли двое наиболее доверенных городовых. Соколову сказали, что при задержании лже-Родька был убит. Клянусь, на флегматичном лице следователя мелькнула тень облегчения. Тем более катастрофически неожиданным для него оказалось появление Ноймана в кабинете полицмейстера. Схватившись за пистолет, Соколов выдал себя с головой – увы, ценой жизни разоблачённого агента…

Да, Нойман, Грау, Капустина, Бабушкин уже ничего не расскажут. Но в руках следователей военной прокуратуры были Соколов, Маркин, Тюкина, Краузе, Вебер и работники Нобелевского городка – агенты Воронина. Не так уж плохо мы поработали в Царицыне. И я не сомневался, что на допросах под угрозой высшей меры заговорит каждый. Вполне вероятно, что всплывут интересные детали и обстоятельства, которые мне по разным причинам раскрыть не удалось.

– В общем, расследование закончено, цветы и поздравления принимаются, – пробормотал я рассеянно, глядя в окно, за которым моросил мелкий дождь. После шести недель в провинциальном Царицыне с его жарким солнцем и по-южному пышной зеленью надо было снова привыкать к прохладе, серому небу и суете большого города. Нельзя так надолго отрываться от родных пенатов… А впрочем, мы люди служивые. И я был уверен, что в ближайшее время придётся оставить Санкт-Петербург не на недели – на месяцы. И жить предстоит уж точно не в «Столичных номерах».

Позвонили из приёмной. Монкевиц от министра вернулся и ждал меня.

Ещё примерно час я отвечал на вопросы генерала, слушавшего с большим интересом и вниманием. Затем, уже в завершение, он меня удивил.

– Для вас есть новость, Виктор Петрович, – сказал он. – Правление нефтяной компании Нобеля обратилось к министру с письмом. Просят разрешения частным порядком премировать вас за спасение Нобелевского городка. Министр не возражает.

Вот это неожиданность! И не скрою – приятная!..

– Спасибо за хорошую новость, Николай Августович. Велика ли премия? – не удержался я от вопроса, слегка стесняясь.

– Ну, как сказать… Приблизительно ваше трёхлетнее жалованье.

В ушах зазвенело, однако я сказал твёрдо:

– Полуторагодичное, Николай Августович. Естественно, я разделю её с Афониным.

Обычно суховатый в общении генерал широко улыбнулся.

– Не трудитесь, Виктор Петрович. Компания также премирует Алексея и командира сапёрного взвода Аварского полка поручика Зверева. Так что не сегодня-завтра ждите гостя с чеком. Вручать приедет управляющий городка Поярков.

На прощание генерал, как полагается, спросил, есть ли вопросы или пожелания. Они у меня были. Я протянул Монкевицу лист бумаги.

– Что это? – спросил генерал.

– Это, Николай Августович, проект нашего ходатайства в Министерство внутренних дел о поощрении царицынского полицмейстера Подшибякина. Николай Трифонович оказал большую, можно сказать, бесценную помощь в раскрытии немецкой сети и… В общем, без него я не справился бы.

И вновь улыбка тронула узкие губы генерала.

– Давайте сюда, посмотрю. – Положил бумагу в центр стола. – В принципе не возражаю. Судя по вашему отчёту, заслужил сполна.

Пожав протянутую руку, я направился к выходу, однако у дверей был остановлен.

– Виктор Петрович, простите меня, – сказал Монкевиц с лёгким смущением. – За служебным разговором совсем забыл… Как дома дела? У вас же супруга должна со дня на день родить, если не ошибаюсь?

Теперь уже улыбнулся я – от души.

– Три дня назад родила мне дочку. Успел я вернуться!

– Как назвали?

– Ксенией. Обе в порядке, через пару дней заберу из больницы. Так что дома у меня теперь бабье царство.

Монкевиц дружески приобнял за плечи.

– Ну, с Ксенией Викторовной вас! Видите, оно как: война войной, а жизнь продолжается.

Прав был Николай Августович, прав: жизнь продолжалась. Но какой же сложной стала вдруг жизнь…

За день до отъезда из Царицына я получил записку от Юлии Репиной.