Назавтра, ближе к вечеру, наш маленький штаб собрался у Подшибякина – видимо, в последний раз. Пришло время подводить итоги полуторамесячной работы.

Немецкая агентурная сеть в Царицыне была разгромлена. Крупнейшую диверсию в Нобелевском городке удалось предотвратить – вот главное.

Сапёры Зверева нашли и ликвидировали все закладки, а извлечённую взрывчатку оприходовали и сдали на склад Аварского полка. Сложнее было с людьми, задержанными по списку Воронина. Всех предварительно поместили в городскую тюрьму, и по этому поводу Подшибякин лично с утра пораньше ездил объясняться с городским прокурором. Ситуация осложнялась тем, что Воронина, как и обещал, я отпустил на все четыре стороны, а значит, очную ставку проводить было не с кем.

Впрочем, в ближайшие день-два из Саратовской военной прокуратуры должны были приехать следователи. Им предстояло разбираться в деле о несостоявшейся диверсии и, в том числе, проводить допросы задержанных агентов Воронина. Мы своё дело сделали. Добывать признательные показания теперь предстояло специалистам.

– Даже не знаю, Виктор Петрович, восхищаться вами или же порицать, – с обычной флегмой произнёс Соколов.

– Лучше восхищаться, – сказал я кротко. – Порицать всегда найдётся кому. А за что, собственно?

– И вы ещё спрашиваете? У вас в руках был немецкий агент, а вы его отпустили с миром. Случай, насколько я понимаю, беспрецедентный.

– Не с миром, а в обмен на важнейшие сведения, – тут же заступился Алексей.

– Оставь, Герман Валерьянович, – поддержал Подшибякин, морщась. – Формально ты прав, а фактически другого выхода у Виктора Петровича не было. Разве что оперативно смастерить дыбу и вышибать из Воронина показания пыткой. Или там иголки под ногти… Или руками-ногами внутренности отбить. Вот ты бы смог?

– Вряд ли, – сказал Соколов задумчиво.

– Ну, то-то… Я уж не говорю, что надо было всё решать буквально на бегу – хрен его знает, когда грянет. Виктор Петрович – молодчина! Ответственность на себя взял тяжкую, но и дело сделал огромное – катастрофу предотвратил. И если начальство у капитана Рязанцева умное, то оно со мной согласится!

С этими словами Подшибякин посмотрел на меня самым свирепым образом. Возможно, представил, что на моём месте сейчас сидит руководство. Что тут скажешь… Я и сам надеялся, что Монкевиц оценит ситуацию объективно и с моим решением согласится. Хотя, не скрою, на душе было неспокойно.

– Да я, собственно, так, поворчать, – отработал назад Соколов. – А в целом… У вас, Виктор Петрович, блестящая дедукция. Я бы даже сказал – нечеловеческая. Как вы сумели выйти на Краузе, Вебера и Воронина, ума не приложу. – Вздохнув, признался: – Не скрою – терзаем белой профессиональной завистью.

Подшибякин коротко взглянул на меня. Он-то знал, что одной дедукцией в данном случае дело не обошлось. А вот Соколову узнать об этом лишь предстояло.

– На самом деле всё проще, чем может показаться, Герман Валерьянович, – сказал я. – Если говорить о крупной диверсии, то ясно, что для неё требуется взрывчатка в большом количестве. В Царицыне её нет, и взяться ей неоткуда. А везти сюда взрывчатку пудами, скажем, из столицы ни один курьер не сможет. Что остаётся?.. Тут я вспомнил, что покойный Данилов приглядывался к аптеке Краузе. Туда же ездил Бабушкин. И я вдруг подумал, что аптекарь по определению – всегда и химик. Что, если немцы додумались производить взрывчатку, так сказать, не отходя от места? Довольно остроумное решение, надо признать.

Соколов кивнул и бесшумно поаплодировал.

– Краузе постепенно, чтобы не бросалось в глаза, покупал или выписывал в разных местах необходимые ингредиенты, – продолжал я. – В своём подвале делал из них взрывчатку и усиливал её специальной химической добавкой, изобретённой в одной из берлинских лабораторий. Вот эту добавку доставляли уже курьеры – она была сравнительно нетяжела и малообъёмна. Сначала этим занимался Майер, а после его смерти подключили Бабушкина. Вспомните его поездку в Сарепту с большим чёрным саквояжем…

– Действительно, – согласился Соколов. – Догадка насчёт Краузе выше всяких похвал! Но ведь взрывчатку надо ещё доставить из Сарепты в Царицын. И не просто в Царицын, а в Нобелевский городок. Не так-то просто…

Я усмехнулся.

– Вы не поверите, тут мне помог Воронин.

– Воронин? Сам?

– Собственной персоной. Когда мы с Алексеем в первый раз приехали в Нобелевский городок, управляющий Поярков повёл нас обедать. Воронин тогда хвастал своим чудо-чудным хлебом – мол, печём его из муки особого помола, купленной в Сарепте на мукомольном предприятии Вебера. Я вспомнил об этом и сообразил, что лучшего способа скрытно доставить взрывчатку на объект не придумать. Надо лишь расфасовать её в компактные пакеты и уложить в мешки, присыпав для вида сверху слоем муки.

– Блестяще! – сказал Соколов тихо.

– Очередной фургон с мукой для Нобелевского городка на десять минут останавливался у аптеки, работники Краузе (они же соучастники) выносили с чёрного входа из подвала мешки со взрывчаткой, загружали, и посылка ехала прямым ходом к Воронину. Ну а на месте его агенты постепенно, малыми порциями, из недели в неделю минировали критически важные объекты предприятия. Оставалось в назначенный час подпалить двухминутные бикфордовы шнуры и скрыться в безопасном направлении.

Соколов развёл руками, показывая, что нет слов.

– К счастью, Краузе и Вернер оказались трусоваты и выжать из них нужные сведения труда не составило, – дополнил я. – Признались во всём с ходу. Что взять с коммерсантов? Вернер, например, во искупление вины (хотя бы частичное) сам предложил заменить своего кучера нашим человеком. Так что на козлы фургона со взрывчаткой сел один из городовых Семёнкина – переодетый, естественно. Ну, и привёз груз в городок. А вот Воронин, к сожалению…

– Что Воронин?

– Вот он оказался крепким орешком. Собственно, если бы не это обстоятельство и цейтнот, в котором пришлось действовать, я бы его в обмен на сведения не отпустил.

Соколов повернулся к полицмейстеру.

– Что скажешь, Николай Трифонович? Какая голова? А хватка? Нет, есть, есть чему поучиться у столичных работников! – Он потёр ладони. – Предлагаю нынче же вечером устроить в честь Виктора Петровича небольшой банкет… да хоть в «Столичных номерах»! Кухня там славная, да. Первый тост за мной! Успех огромный, есть за что пить!

– Банкет – это можно, – сказал Подшибякин хладнокровно, глядя на меня.

Я вздохнул.

– Спасибо, конечно, Герман Валерьянович, только успех полным считать не могу. Во многом приходилось действовать, опираясь лишь на умозрительные догадки. Многое по-прежнему в тумане. Меня вот мучает… Можно ли считать, что местную агентурную сеть мы вырвали с корнем? Или кто-то остался, затаился, готов продолжать подрывную работу? – Я помолчал задумчиво. – Расспросить бы об этом резидента… И не только об этом.

Посерьёзнев, Соколов кивнул.

– Конечно, вы правы, Виктор Петрович. Родька мог бы рассказать всё, да ведь не расскажет уже. И вас в том винить нельзя. Судя по вашему рассказу, при задержании вы его застрелили потому, что ситуация иного выбора не оставляла. Или он вас, или вы его… Так что не надо себя казнить.

Я посмотрел на Подшибякина. Поднялся.

– Да почему же застрелил? – сказал я спокойно. – Не за что мне себя казнить. Жив-здоров резидент. Здесь он, в этом кабинете.

Повисла оглушительная тишина. Алексей подобрался. Подшибякин встал и, подойдя к окну, присел на подоконник рядом с любимой геранью. Соколов нахмурился.

– Не понял вас, – сказал он настороженно. – Что значит «жив-здоров», да ещё «в этом кабинете»?

– Это значит ровно то, что вы услышали, господин Соколов.

– Милостивый государь! В этом кабинете находятся Николай Трифонович, Алексей Митрофанович и ваш покорный слуга. Кого же из нас троих вы считаете резидентом?

– Вас, господин Соколов, вас, – сказал я сурово. – И на то у меня есть все основания.

Соколов засмеялся – с оттенком неуверенности.

– Какие там основания! – воскликнул он, косясь на Алексея с Подшибякиным. – Как вам вообще такое могло прийти в голову? Это после общей-то работы, когда вместе, плечом к плечу… Не знаю, что вы себе нафантазировали и почему, но на этот раз ваша хвалёная дедукция подвела, господин Рязанцев, да-с!

– Моя дедукция тут ни при чём. Кстати, в ситуации с Краузе, Вебером и Ворониным тоже. Я о многом догадывался, это правда, но главное – у меня были точные сведения. Николай Трифонович!

Привстав с подоконника, Подшибякин дотянулся до стола и нажал кнопку звонка. Через несколько секунд из приёмной в кабинет вошёл сгорбленный хмурый человек в сопровождении двух городовых. Это был Родька, он же Людвиг Нойман.

При виде его лицо Соколова задрожало. Пошатнувшись, он сделал шаг назад и прижался спиной к стене.

– Не ожидали, – сказал я с пониманием, зорко следя за бледным Соколовым. – Обрадовались, что Родька, он ж Нойман, убит, концы в воду. А он жив-здоров и дал показания. Дедукция, знаете ли, хороша, когда она подкреплена фактами. Алексей, обыщите его.

Но Алексей не успел и шагу ступить.

Соколов сделал резкое движение правой рукой. Из рукава форменного мундира, как чёртик из табакерки, выскочил и лёг в ладонь маленький плоский пистолет. Следом ударил выстрел. На лбу Ноймана появилась кровавая точка. Колени его подломились, и тело медленно, словно нехотя, упало на руки городовых.

– Всем стоять! – бешено крикнул Соколов, переводя ствол с одного на другого. – Патронов хватит на всех! Не промахнусь!

Да уж, судя по выстрелу, упокоившему Ноймана, стрелок он был хороший. Взглядом я остановил Алексея, уже изготовившегося для броска. В один прыжок не дотянется, а второго просто не будет.

– Не сходите с ума, Соколов, – сказал я, стараясь говорить медленно и размеренно. – Даже если вы нас всех тут перестреляете, отсюда вам не уйти. Сдавайтесь! И если будете сотрудничать со следствием, трибунал это учтёт…

– Заткнись! – зарычал дознаватель. – Перестреляю всех, а там будет видно. Может, я с ума сошёл… А начну с тебя, Рязанцев! Откуда ты только на мою голову взялся, сволочь! Я тут годами сеть налаживал, а ты за считаные недели всё развалил, всё сорвал!.. – Он метнул лютый взгляд в Подшибякина. – Вторым будешь ты, боров проклятый! Всё с тебя началось! Да если б тогда меня назначили… А на закуску щенка уложу! Пошли вон! – рявкнул застывшим городовым. – Не путайтесь под ногами, а то…

Не договорил.

Горшочек с геранью, метко брошенный Подшибякиным, угодил точно в голову. Ошеломлённый дознаватель уронил руки. При этом машинально спустил курок, и пистолет, выпустив пулю в пол, выпал из ослабевшей ладони. С невнятным возгласом Соколов покачнулся. Закатил глаза. Свалился мешком. Волосы, усыпанные землёй из горшочка, обагрились кровью – не иначе, рассекло кожу. Герань, выпав их разбитой посудины прямо на голову, живописно свесила на безжизненное лицо резидента зелёные листочки вперемешку с красными цветками.

Я глубоко выдохнул и, глядя на распростёртое тело, некстати подумал, что теперь-то командировка в Царицын уж точно подошла к концу.

– Врача, живо! – скомандовал Подшибякин городовым.

Сбивая друг друга с ног, те выбежали из кабинета.

Присев на корточки, Алексей обыскал беспамятного Соколова и надел наручники. Проверил пульс, прислушался.

– Дышит, гад, – сообщил удовлетворённо.

– А что ему сделается? – проворчал Подшибякин, доставая папиросу. Пальцы его слегка вздрагивали. – Гады – они живучие. От силы контузия средней тяжести. – Прикурив, он жадно затянулся. – Нет, ну это как? Что ж за человек такой? Как я не заметил?.. Сколько лет уже прошло, а он всё помнит! Молчал, злобу копил…

Я крепко сжал руку чудесного полицмейстера.

– Нет слов, Николай Трифонович! У вас большой талант к метанию предметов. Вы нас всех просто спасли!

– Чем могу… – Кряхтя, он наклонился и поднял бедное растение. – Герань-то я пересажу, а горшочек жалко. Он у меня от супруги Анастасии Андревны остался. – Достав платок, Подшибякин неловко вытер глаза. – Всю жизнь покойница меня жалела да берегла. И теперь, выходит, с того света спасла. Косвенно, само собой, а всё ж таки…