Труп Макария обнаружил Родька, рано утром разбуженный выстрелом. Кинувшись в комнату к старцу, увидел на полу длинное худое тело с окровавленной грудью и валявшийся рядом револьвер. Макарий выстрелил себе в сердце.

По этому поводу Соколов, проводивший осмотр места происшествия, неожиданно заметил, что старец, наверно, был эстетом. «С чего вы взяли?» – удивился я. «Видите ли, стреляются либо в голову, либо в сердце. Но разнести себе полголовы уж очень некрасиво, неряшливо. Другое дело выстрел в грудь. Крови снаружи минимум, она вся уходит внутрь, так что всё аккуратно. Видимо, покойнику было не безразлично, каким его увидят после смерти». Вспомнив развороченную голову Бабушкина, я с Соколовым согласился.

Получив сообщение Подшибякина, мы с Алексеем развернулись, и верный Маркел примчал нас обратно в город со сверхъестественной быстротой. Дом Макария был как бы в двойном оцеплении. Первое, внутреннее, состояло из городовых, а второе – из горожан. На весть о случившейся беде сбежались десятки людей, и толпа с каждой минутой прирастала. Женщины причитали, да и многие мужчины, не стесняясь, утирали слёзы. Видно было, что Макария в Царицыне любили.

Пробившись в дом, мы застали Подшибякина, Соколова и полицейских. Я подошёл к Макарию. Труп старца в тёмной хламиде всё ещё лежал на полу, обратив к потолку аскетическое лицо в окладе из длинных седых волос и бороды. Глаза были закрыты медными пятаками. Поодаль с безумным видом сидел взъерошенный Родька, раскачиваясь взад-вперёд и что-то бормоча.

– Что удалось обнаружить? – негромко спросил я Подшибякина.

– Пять тысяч рублей под матрацем и записку на столе, – лаконично и так же негромко ответил тот.

Небольшой текст был написан крупным разборчивым почерком:

«Терпеть боль уже нет сил. Ухожу. Пусть меня простят родина, кайзер и соратники. И пусть они знают, что главное сделано. А тем, кто охотится за мной, я говорю: взрывы состоятся, жив я или мёртв. Царицын содрогнётся. И когда мы неминуемо поставим Россию на колени, в нашей победе будет и моя лепта. Да здравствует Германия! Да здравствует кайзер Вильгельм Второй!»

Отложив записку, я повернулся к Родьке:

– Родион! В доме есть какой-нибудь документ, какая-нибудь запись Макария?

Мужичок поднял на меня запавшие глаза в неостывших слезах.

– Откуда? Ему писать было без надобности. В доме ни перьев, ни чернил, ни карандашей каких.

– А как же ты записываешь хозяйственные расходы?

– Безграмотный я. Так запоминаю. Да и расходов тех шиш да маленько…

Значит, сверить почерк записки было невозможно. Мне пришла в голову другая мысль. Я отвёл Подшибякина в сторону.

– Николай Трифонович, нужно экстренно провести вскрытие. Прошу организовать.

– Что значит «экстренно»?

– Через два, максимум три часа мне нужен результат. Интересует состояние внутренних органов покойника. Формальности, протокол – это всё потом. Пока будет достаточно устных сведений.

– Организую, – сказал полицмейстер коротко. Выйдя из комнаты, вернулся с санитарами, погрузившими тело на носилки. Вместе с ними отправился полицейский врач, проинструктированный Подшибякиным.

По моей просьбе Соколов показал револьвер самоубийцы. Повертев оружие, я спросил:

– Ничего не напоминает?

– Отчего же, – сказал Соколов хладнокровно. – Револьвер «бульдог» шестизарядный, производство бельгийское. Такой же был у вашего несостоявшегося убийцы и у мадемуазель Капустиной, когда она вам угрожала при задержании. А до этого из аналогичного револьвера лже-официант уложил беднягу Майера. – Он взял у меня револьвер, покачал на ладони. – В российских оружейных магазинах такой ствол в зависимости от модификации сто́ит от пяти с полтиной до двенадцати рублей. Правда, для покупки нужно разрешение властей.

– Ну, этим-то разрешения не требовалось, – заметил я. – Все револьверы – как будто из одного ящика. Подозреваю, что покойный Майер много чего возил в футлярах от своих швейных машин. – Я немного замялся. – Дактилоскопию, видимо, не делали…

Соколов посмотрел на меня с оттенком иронии.

– Не делали, – подтвердил он. – В Царицыне, Виктор Петрович, с дактилоскопией пока что никак. А жаль! Два года назад на курсах усовершенствования мне говорили, что направление перспективное.

Ещё бы! Отпечатки пальцев в любом расследовании могли сказать очень много. Но в России дактилоскопические изыскания были пока сосредоточены главным образом в столице. Когда ещё придут в провинцию…

Выйдя в сени, мы с Алексеем, Подшибякиным и Соколовым устроили короткое совещание.

– Похоже, вопрос насчёт резидента закрылся сам собой, – высказался Подшибякин. – Прощальная записка – форменное признание в шпионаже. Опять же, откуда у простого старца-вещуна могло взяться оружие?.. Но вот вопрос: самоубийство ли это? Что скажешь, Герман Валерьянович?

– По всей видимости, самоубийство, – ответил Соколов, помедлив. – Выстрел произведён в упор. Поза, в которой нашли тело, место расположения револьвера – всё соответствует. Следов борьбы в комнате нет, следов насилия при поверхностном осмотре тела не обнаружено. Перед смертью Макарий лёг на пол и выстрелил в себя в таком положении. Пуля прошла навылет и застряла в деревянной половице. Там мы её и нашли. Есть и косвенное подтверждение, что записка не врёт.

– А именно? – спросил я быстро.

– При обыске в навесном шкафчике среди всяких мелочей нашли аптечную склянку с некой тёмно-коричневой жидкостью. По виду и запаху наш доктор предположил, что это – раствор опиата, применяемый для облегчения страданий у тяжелобольных людей. В принципе, это корреспондирует с жалобой Макария на нестерпимую боль.

– Так значит, Макарий посещал больницу? У Родьки спрашивали?

– Спрашивал. По его словам, нет. Но несколько раз он вызывал врачей, когда старцу становилось совсем худо. Видимо, один из медиков и прописал Макарию болеутоляющее.

Оглядевшись, я взял стоявшую в сенях кадушку, поставил на попа и уселся.

– Присоединяйтесь, господа, тут есть и другие предметы, годные для сидения… Давайте подведём предварительные итоги.

– Давайте, – проворчал Подшибякин, усаживаясь на другую кадушку. Та жалобно заскрипела под грузным полицмейстерским телом.

– Итак… У нас есть записка-признание. У нас есть пять тысяч рублей, найденные у покойника, который такими деньгами располагать заведомо не мог. У нас есть орудие самоубийства – револьвер, аналогичный тем, которыми пользовались выявленные агенты. Достаточно ли этого, чтобы считать покойного старца резидентом?

Повисла пауза. Её нарушил Соколов.

– Конечно, всё это нуждается в обдумывании и проверке. Но по первому впечатлению так оно и есть, – произнёс он медленно. – Само собой, самоубийство резидента – событие экстраординарное. Но шпион – тоже человек и подвержен болезням. Записка самоубийцы и вовсе дело естественное. А вот куча денег под матрацем – это из ряда вон. Для чего они старцу, который ел-пил простое, одевался кое-как, на женщин и рестораны не тратился? Не для того ли, чтобы финансировать деятельность своих агентов? Насколько я понимаю, это одна из важных задач резидента. Что ещё?.. – Он задумался на минуту. – Аналогичный револьвер тоже вполне объясним. Трудно представить, что немецкая разведка обеспечивает своих агентов оружием по принципу «с бору по сосенке». Передать с курьером небольшую партию однотипных стволов более естественно. В общем… А что вас смущает, Виктор Петрович?

– Ничего не смущает, Герман Валерьянович. Просто размышляю вслух. Вместе с вами оцениваю ситуацию и сопутствующие обстоятельства. Уж очень всё неожиданно и необычно.

Врал я, врал. Кое-что меня решительно смущало. Смущало настолько сильно, что свои сомнения решил я пока оставить при себе.

– Кстати, моё почтение, Виктор Петрович, – сказал Соколов неожиданно.

– Чем заслужил? – спросил я с недоумением.

– Исключительно своей дедукцией. Когда вы давеча изложили версию насчёт Макария, мы с Николаем Трифоновичем – старые сыскные зубры – не согласились. Нафантазировали чёрт-те чего и в итоге попали пальцем в небо. А вы – в точку.

Подшибякин засопел утвердительно. Я вздохнул.

– Спасибо, конечно… Только ситуация у нас парадоксальная. Резидент, будем считать, установлен. Более того – сам себя обезвредил. Но что это меняет? Мы по-прежнему не знаем, когда и где рванёт. Судя по записке, на свободе остаются агенты, действующие по установленному плану. Некий механизм запущен, но мы не знаем, как его остановить.

Сидевший на корточках Алексей поднялся.

– Сарепта, – сказал он твёрдо.

– Что Сарепта, Алексей?

– Там есть что-то такое… Ну, словом, не зря же туда ездил Данилов. И Бабушкин со своим саквояжем ринулся, как наскипидаренный. Какие-то нити туда тянутся. Значит, едем с Виктором Петровичем, берём аптекаря Краузе за грудки…

– За грудки не надо, – сказал Соколов твёрдо. – Готлиб Краузе – человек почтенный, уважаемый. Сарепта – вообще городок тихий и спокойный. Там скандалы не приняты. Нужно разбираться деликатно, тонко, исподволь…

Я подумал, что времени для действий тонких и деликатных у нас, увы, нет. И в этом смысле Алексей был прав. Но и Соколов был прав: в нашем деле общественные скандалы вредны, а то и пагубны. В общем, сориентируемся на месте.

Оставался ещё один вопрос – как быть с Родькой? Подшибякин склонялся к тому, что мужичка надо задержать. Как ни крути, во время самоубийства никого в доме больше не было. А вдруг в деле всё не так просто? Соколов сомневался.

– Формально вы правы, Николай Трифонович, и задержать можно, – сказал он чуть лениво. – А фактически – действие избыточное.

– С чего это?

– Вы же знаете ключевое правило каждого следствия: ищи, кому выгодно. Зачем Родьке было убивать Макария, а затем инсценировать его самоубийство? Не вижу мотива, хоть пристрелите. Мужик при старце жил, кормился, наконец, ощущал себя значимой персоной. А теперь он никто и звать его никак. Я уж не говорю, что источник пропитания иссяк. С любой точки зрения Родька – последний, кому смерть старца нужна.

– Да он вообще на Макария молился, – поддержал Алексей.

Я поднял руку.

– Предлагаю компромиссный вариант. Вам в любом случае надо провести формальный допрос, Николай Трифонович, так? Вызывайте Родьку на завтрашнее утро, допросите с пристрастием и, если даст повод для подозрений, берите прямо в управлении. А пока что пусть отплачется, отгорюет…

На том и согласились.

Обыск закончили, протокол и прочие формальности были выполнены. Подшибякин лично опечатал комнату, в которой произошло самоубийство. Забившийся в угол Родька снова заплакал.

– Куда ж ты теперь? – спросил я.

– А не знаю пока, – сказал Родька жалобно, вытирая слёзы. – Сначала Макария надо схоронить. Потом в епархию пойду, в монастырь попрошусь. Есть тут в уезде Свято-Троицкий Каменно-Бродский монастырь. Мужской, значит. Может, и мне местечко найдётся…

– Ну, бог в помощь, – пожелал я, а Подшибякин добавил:

– Чтобы завтра в девять часов утра пришёл в управление полиции. Герман Валерьянович с тебя допрос снимет.

Родька удивлённо вздыбил пышную бороду.

– Да я и так уже всё, как на духу… Что видел, что знал… Чего ж ещё?

– Полагается! – произнёс Подшибякин внушительно.

Веское ли слово, строгий ли вид полицмейстера подействовали, но только Родька умолк и, поднявшись, вытянулся по стойке «смирно».

К обеду из больничной прозекторской прибыл врач и доложил первые результаты вскрытия самоубийцы. Выяснилось, что желудок Макария был поражён обширной раковой опухолью, однозначно причинявшей старцу сильные страдания. И, стало быть, в этом смысле предсмертная записка не лгала.

Завтра утром мы с Алексеем вновь собирались выехать в Сарепту, но вечером я наметил одно дело.

Сначала, как всегда, поделился мыслями с сотоварищем. Алексей долго чесал в затылке.

– Не в обиду, Виктор Петрович, как-то это всё сомнительно, – высказался он. – Фактов нет, одни предположения… Может, надо было посоветоваться с Подшибякиным и Соколовым?

– Может, и надо, но не хочу, – возразил я. – Если я ошибаюсь, то пусть ложная тревога останется при нас. А если не ошибаюсь, то справимся вдвоём.

– Да мы-то справимся…

Я достал из чемодана дорожный несессер. Открыл. Приподняв подкладку, достал из потайного гнезда небольшой пистолет. В отличие от немцев с их «бульдогами» я предпочитал «браунинг». Сунул за пояс брюк.

– Вы тоже свой возьмите, – сказал Алексею на всякий случай. – И обязательно не забудьте инструменты. – Алексей кивнул. – Да, кстати! Во сколько теперь темнеет?

– Примерно в половине девятого.

– Значит, в это время подъедем на место. Маркела оставим поодаль. Действовать будем так…

Конечно, с моей стороны это была чистая перестраховка. Можно было прибыть намного позже. Но я хотел проконтролировать ситуацию, начиная с первых сумерек. Договорились, что будем вести наблюдение за объектом до одиннадцати, когда Царицын погрузится в ночной отдых, и лишь потом начнём реализацию плана. Если, конечно, ситуация не потребует более ранних действий.

Не потребовала. В одиннадцать вечера мы с Алексеем тихонько подошли к дому и поднялись на крыльцо. Огляделись и прислушались. Ни души, ни звука. Ближайший уличный фонарь находился метрах в пятидесяти и ночной мрак почти не рассеивал. В доме тускло светилось лишь одно окно, да и то плотно задёрнутое занавесками. Остальные мрачно чернели на фоне белокирпичных стен.

Из наплечной сумки Алексей достал связку отмычек. У нас в управлении он славился как непревзойдённый специалист по вскрытию всего и вся. Надо ли говорить, что по мере необходимости его талант взломщика использовался в оперативных целях. Сейчас такая необходимость наступила.

Я подсвечивал узким лучом фонарика. На пятой отмычке замок сдался. Но не дверь.

– Засов, – сказал Алексей одними губами.

Я кивнул. Такая возможность была предусмотрена. Стало быть, надо приступать к запасному варианту. Тут, правда, предстояло повозиться.

Мы буквально на цыпочках прошли к дальнему чёрному окну. Алексей вытащил из сумки хитрое приспособление – горсть резиновых присосок на тонких шнурках-верёвочках и быстро прикрепил их по периметру и в центре стекла. Достал алмазный резак. Пока я, натянув, держал шнурки, сотоварищ быстро, сильно и аккуратно вырезал стекло. Слегка подтягивая верёвочки, я бережно принял стеклянный прямоугольник на себя. Положил на землю. После этого мы перелезли через подоконник и очутились внутри дома.

Когда глаза привыкли к темноте, я немного разглядел обстановку и понял, куда именно мы попали. Не скрою – стало не по себе.

– Узнаёте комнату? – шепнул я Алексею прямо в ухо.

– Узнаю, – подтвердил он тоже шёпотом.

Излишней впечатлительностью я не страдаю, но почувствовал суеверный озноб. Впрочем, страх прошёл быстро – было не до него.

В соседнюю комнату вела дверь, из-под которой пробивалась тонкая полоска света. На этот свет мы и тронулись гусиным шагом, стараясь двигаться бесшумно. До двери было всего несколько метров, но шли мы минуты две, не меньше – наощупь, шаря перед собой вытянутыми руками, как слепые. Добравшись до цели, я достал свой «браунинг».

– Я первый! – сказал шёпотом.

Пинком ноги шумно открыл дверь и ворвался в комнату. За мной ринулся Алексей с пистолетом наизготовку. Быстро огляделся.

За столом сидел человек в светлом костюме, подперев голову рукой. Стол украшала бутылка коньяку, рюмка и тарелка с какой-то закуской. Рядом пристроилась керосиновая лампа. У стены стоял небольшой чемодан.

При нашем появлении человек поднял голову. На бородатом его лице отразилось изумление пополам с ужасом. Вскочил, как подброшенный пружиной.

– Стоять! – скомандовал я, делая шаг к столу. – Что ж тебе, Родион, по ночам не спится?