Изумление и ужас Родьки были вполне объяснимы. Ужаснёшься тут, когда снегом на голову в пустом тёмном доме появляются вооружённые люди! Да не откуда-нибудь – из опечатанной комнаты, в которой, быть может, ещё витает душа старца Макария…

Однако Родька сориентировался с похвальной быстротой. Первым делом он попытался смахнуть лампу на пол. Такой жест я предвидел и руку успел перехватить. Лови его потом в темноте. Сильно толкнул, и Родька, отлетев, буквально впечатался спиной в стену. Крепко ударился затылком. Невольно застонал. Рядом тут же оказался Алексей с наручниками наготове.

– Лицом к стене! – рявкнул он. – Руки за спину!

Родька усмехнулся горестно.

– Ваша взяла, – буркнул под нос, переводя взгляд с Алексея на меня и поворачиваясь к стене. – Как только догадались…

Не договорил. Вырвал из-за пиджака револьвер. Выстрелил в Алексея в упор.

Не знал Родька, что с Алексеем шутки плохи, и реакция у него мгновенная. Уйдя от выстрела резким шагом в сторону, сотоварищ нокаутировал стрелка сильным хуком в скулу. Пуля просвистела мимо, а Родька закатил глаза и рухнул навзничь.

Подождав, пока Алексей наденет наручники, я склонился над бесчувственным телом. Родька выглядел непривычно. Куда только делась его длинная подпоясанная рубаха, холщовые портки, исконно крестьянские онучи?.. Сейчас перед нами лежал человек в современном костюме-тройке и добротных штиблетах. Небось и подтяжки нацепить не забыл. В таком виде – хоть в театр, хоть в ресторан, хоть в поезд. На мысль о поезде наводил чемодан у стены. Чистый европеец, когда бы не борода…

Борода!

Присмотревшись как следует, я невольно ахнул.

– Что такое, Виктор Петрович? – встревожился Алексей.

– Возьмите лампу и посветите на лицо, – велел я вместо ответа.

Встав на колени возле Родьки, я взялся за бороду с обеих сторон возле ушей. Потянул аккуратно. Борода нехотя отклеилась. Вот теперь точно европеец!

Алексей выругался.

– Да кто же он такой? – спросил хмуро.

– Немецкий агент, само собой. Всё прочее будем выяснять. Но пока могу сказать точно: это он хотел убить меня в парке, а потом, в больнице, задушил одного городового и покалечил другого. А я-то ещё пытался вспомнить, где его видел до нападения? В бороде поди узнай!..

С этими словами я указал на подбородок, украшенный ямочкой и приметным шрамом, словно от удара острым предметом. Точь-в точь, как описал уцелевший городовой.

– Виктор Петрович, а он не того?.. – спросил Алексей тревожно.

– Что «того»?

– Ну, как тот официант?

Я ударил себя кулаком по лбу. Умница Алексей! А я, стыдно сказать, и не подумал.

С помощью перочинного ножа я быстро отхватил воротник белой рубашки. Прощупал. Вот оно! Надрезав плотную ткань, извлёк крохотную стеклянную ампулу с бесцветной жидкостью, зашитую в левый уголок. Показал Алексею.

– Вот вам атрибут профессионального разведчика. С меня коньяк, Алексей! И представление к очередному званию.

– Ну, вы уж скажете, – отмахнулся смущённый сотоварищ.

– Скажу, скажу. Видите, как всё просто? – Я осторожно положил ампулу на стол. – Наклоняете голову, хватаете зубами уголок воротничка, разгрызаете ампулу, всасываете через ткань разлившуюся жидкость – и всё. Цианид действует практически мгновенно. Был человек, стал труп.

– Есть в этом что-то самурайское, – заметил Алексей.

– Согласен. Хотя отравиться проще, чем сделать харакири. И не так болезненно.

Манипуляции с бородой и воротничком привели Родьку в чувство. Дрогнув осиротевшим лицом, он открыл глаза и окинул нас мутным взглядом. Подёргал скованными руками. Молча скривил рот.

Между тем Алексей поднял с пола револьвер.

– «Бульдог», между прочим, – сообщил он, подбрасывая оружие на ладони.

– Кто бы сомневался. Теперь вот что, Алексей. Берите Маркела и езжайте домой к Подшибякину. Он, конечно, уже спит, но не беда – поднимете. Везите сюда. Городовых пусть не берёт. Только вы, он и я.

– Но почему?..

– Выполняйте, Алексей. Все вопросы потом. А я этого покараулю.

Судя по лицу, Алексей предпочёл бы уступить мне сомнительное удовольствие будить полицмейстера и выслушивать всё, что тот по этому поводу думает. Однако спорить со старшим по званию дисциплинированно не стал. Со вздохом вышел.

В доме остались мы с Родькой вдвоём. Взяв стул, я сел рядом. Тот лежал на спине, держа перед собой скованные руки, и смотрел на меня снизу вверх. Ненависть в его взгляде измерялась вёдрами.

Я достал портсигар.

– Дай покурить, – сказал Родька хрипло.

Отчего же… Прикурив вторую папиросу, я сунул её в скованные руки. Быстро и жадно затягиваясь, Родька выцедил табак до мундштука. Я забрал окурок, бросил в недопитую рюмку коньяку.

– Будем считать, что прелюдия окончена, Родион. Кстати, а как тебя звать на самом деле?

– Родька, – отрезал тот.

– Ну, как знаешь. Пока не настаиваю.

Я посмотрел на часы. Алексей с Подшибякиным появятся не раньше, чем через тридцать-сорок минут. За это время мне надо выпотрошить агента любым способом. И я уже знал, каким именно. Церемоний этот способ не предусматривал. Я наклонился к пленному.

– Слушай внимательно, Родька. Я знаю, что ты немецкий агент. Знаю точно. Это ты пытался убить меня в парке вместе с двумя негодяями. Маркин, Бабушкин и Капустина с Тюкиной приходили к тебе под видом посетителей за инструкциями. Макария убрал ты и при этом инсценировал его самоубийство, чтобы старца сочли шпионом.

– Да неужели? – спросил Родька издевательски.

– Сделать это было нетрудно, – пояснил я. – Перед сном дал страдающему старцу усиленную дозу морфия, и тот крепко заснул. Переложил спящего из постели на пол, вложил в руку револьвер и нажал на курок. После этого написал якобы предсмертную записку и положил под матрас деньги. Всё правдоподобно. Возможно, я бы тебе и поверил…

– А почему ж не поверил?

Я усмехнулся.

– Не похож ты на мужика. Крестьян в жизни я повидал немало. Руки у тебя не крестьянские – скорее, интеллигентские. Опять же, зубы хорошие, белые и все на месте. Где ты видел мужика с полным комплектом во рту, да ещё чтобы улыбка глаз радовала? Питаются плохо, гигиену не соблюдают – не до чистки зубов…

– Наблюдательный, прямо как Черлок Хольмс! – хмыкнул Родька. – А что ещё не так?

– Не надо было глаза луком тереть, – сказал я. – То есть, надо, конечно, как иначе выжать слёзы по Макарию? Но тогда уж тёр бы незаметно. Я вот заметил и удивился. Тряпицей глаза утирает, а в тряпице что-то завёрнуто… Но это всё мелочи. – Я закурил новую папиросу. – Главное в другом. Если разобраться, у тебя были все возможности, чтобы инсценировать самоубийство старца. Надо было только допустить, что на самом деле шпион – это не умирающий Макарий, а ты. Вот я и допустил. И устроил тебе ловушку, чтобы взять со всеми потрохами.

Родька угрюмо молчал.

– Ловушка на самом деле простая, – продолжал я. – Полицмейстер хотел тебя задержать сразу – на всякий случай. Но я отговорил. Мол, завтра вызовем на допрос, а там будет видно… Думал, что, если я прав, ты обязательно подашься ночью в бега. Как стемнело, сели в засаде. Потом незаметно пробрались в дом и застали тебя без пяти минут на выходе с собранным чемоданом. На вокзал собирался, на любой ближайший поезд. В современном костюме, с оружием, с ампулой цианида в воротничке рубашки. По пути где-нибудь и бороду бы отклеил. Был помощник старца простой мужик Родька, да весь вышел. Или я не прав?

Родька лишь засопел. Я почувствовал, что внутри закипает бешенство.

– Ты только не молчи, – посоветовал, акцентируя каждое слово. – Нет у меня времени с тобой беседы беседовать. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Понял? Иначе…

– Что иначе? – спросил Родька сквозь зубы. – Бить будешь?

Я взял в руку «браунинг».

– Ещё я об тебя рук не марал, – произнёс брезгливо. – Пристрелю, как бешеную тварь, каковой ты, в сущности, и являешься. Зачем ты мне нужен, если в молчанку играть собрался? А в рапорте напишу, что убил при попытке к бегству – всего и делов-то.

Родька засмеялся.

– Рассказывай, – бросил он. – Кто ж поверит, что русский может безоружного застрелить?

В голову бросилась кровь, и, видно, что-то изменилось в лице, потому что Родька вдруг взглянул на меня с опаской.

– Ты на моё русское благородство сильно-то не рассчитывай, – сказал я тихо и яро. – Забыл, как пришёл меня убивать сам-трое? С вами в благородство играть – идиотом надо быть. Будешь говорить – до трибунала доживёшь, а там как судьи решат. Будешь молчать – да и хрен с тобой. Без тебя узнаем, где и что вы замыслили…

Недооценил я Родьку.

Руки у него были закованы, а ноги-то свободны. Не вставая, Родька сильным пинком свалил стул, на котором я сидел. Я кубарем полетел на пол. Мгновением позже Родька непостижимым образом уже стоял на ногах. До чего же сильный и ловкий человек! Попробуйте вскочить на ноги, лёжа на спине, да ещё с руками в наручниках.

Родька сделал мне подсечку, но я устоял. Теперь с чистой совестью можно было его пристрелить, но пока было рано. Вместо этого врезал ребром ладони по шее. Бил не насмерть, только бы ошеломить. Родька с болезненным возгласом опрокинулся навзничь. Не теряя времени, я содрал со стола скатерть и мигом скрутил боевые немецкие ноги. Перевёл дух.

– Scheisse[20], – простонал с пола Родька. – О, Scheisse…

– Ну, это же другое дело, – заметил я, поднимая упавший «браунинг», – а то Родька, Родька… Вспомнил родной язык, молодец!

Опустившись, одним коленом придавил грудь, обтянутую светлым пиджаком. Хотя светлым после всех баталий его можно было назвать лишь с натяжкой. Ткнул пистолетный ствол в потный лоб. Родька захрипел.

– Ну что, говорить-то будешь? – спросил я.

Родька молчал, проклиная меня диким взглядом. Ну что ж… Вздохнув, я выстрелил. Правда, пока не в лоб, а в половицу рядом с правым ухом.

Боюсь даже представить, что испытывает человек, у которого в трёх сантиметрах от уха раздаётся выстрел. Родька под моим коленом забился, вскрикнул, как безумный. Я снова ткнул его стволом – на этот раз в переносицу.

– Где твоя честь? – каркнул он вдруг, тяжело дыша. – Угрожать безоружному. Ты же русский офицер!

Я крепче стиснул рукоять пистолета.

– Офицер, да. Родину защищаю. И если ради её защиты надо тебе язык развязать, на всё пойду. Считай, что белые перчатки я снял и выбросил. – Я нажал стволом посильнее. – Так что, поговорим?

Родька молча закрыл глаза. Чрезвычайно упрямый и твёрдый враг! И опасней змеи. До чего же хотелось его убить!..

Я выстрелил. На этот раз пуля пробила половицу возле левого уха. Дёрнувшись, точно от электрического разряда, Родька закричал истошно. В паху на светлых брюках расплылось большое тёмное пятно. И в третий раз я приставил ствол – на этот раз к груди.

– Стреляю на поражение, – предупредил спокойно. – Прямо в сердце. Вот как ты беззащитного старика Макария пристрелил. Будешь говорить или нет? Считаю до трёх. Раз… Два…

Что делать с этим проклятым немецким самураем, я не знал. Если он и на этот раз откажется говорить, то… что? Белые перчатки в каком-то смысле я снял. Но не брать же в руки топор палача. Не убивать же… Придётся начать официальное следствие, допрашивать под протокол и так далее. Но на это просто нет времени! А если за официальной частью упустим катастрофу?

– Три!

– Да! – заорал Родька.

Поднявшись, я взял с пола бутылку коньяку, упавшую со скатерти. В ней осталось ещё на пару глотков. Один сделал я, другим угостил Родьку. Приподняв, прислонил спиной к стене. Прикурил две папиросы и одну сунул немцу. Минуты две мы молча и жадно курили. Не знаю, как у него, а у меня внутри всё дрожало.

– А теперь я буду задавать вопросы, – сказал я наконец, усаживаясь на стул. – Отвечать будешь чётко и без обмана. Шутки кончились, поэтому без фокусов. Вопрос первый: что и когда вы хотите взорвать?..

Когда Подшибякин с Алексеем ворвались в дом, застали они мирную картину. Мы с Родькой беседовали. Я спрашивал, а он отвечал. Вот только выстрелы под ухом не прошли бесследно – барабанные перепонки не железные, и говорить с агентом приходилось на повышенных тонах.

– Как вы тут? – спросил Подшибякин с порога. Быстро окинул комнату опытным взглядом. – Э-э, да вы, я вижу, развлекались… Ноги ему связали, наверно, чтобы веселее было? И пороховой гарью отчего-то воняет, хоть топор вешай… А что это вы ему кричите, ровно глухому?

– У него временная тугоухость, Николай Трифонович. Кстати, познакомьтесь. Родька – это он так, в миру. А для родных, близких и начальства – просто обер-лейтенант разведывательного управления немецкого Генштаба Людвиг Нойман. – Немец хмуро уставился в пол. – Прошу любить и жаловать.

Задрав бровь, Подшибякин помассировал кулак.

– Хорош! Любить не обещаю, а жаловать – хоть сейчас. Прямо со всего размаха… – Взяв стул, он подсел к нам. – Рассказывайте, Виктор Петрович. Что удалось выяснить, какие есть мысли? И, кстати, растолкуйте, почему не велели брать с собой городовых?

– Растолкую обязательно. Я всё выяснил, Николай Трифонович, сейчас расскажу – о взрывах и не только. Алексей, тоже присаживайтесь, а то, неровен час, упадёте…

– А что, есть от чего? – осведомился Алексей тревожно.

– Ещё как есть. И надо нам обдумать одну деликатную комбинацию. Очень деликатную…