Следствие, рванувшее было вперёд, снова оказалось в тупике. Многообещающая операция по задержанию Бабушкина с Капустиной провалилась самым неожиданным и трагическим образом.

Наблюдение за женщиной установило, что пять дней назад она вновь пришла к поручику поздним вечером и на этот раз осталась до утра. Объяснить это можно было только любовным свиданием. Кстати, стало ясно, почему несколько дней назад Капустина пришла намного раньше курьера с саквояжем. Видимо, до визита гостя парочка хотела заняться личной жизнью.

В общем, пришла мысль задержать обоих прямо во время свидания. Для этого были все резоны. К Бабушкину скопились вопросы насчёт знакомства с Маркиным, насчёт лжи о нездоровье и тайной поездки в Сарепту, наконец, о саквояже с его содержимым. С Капустиной было ещё интереснее. В ответ на запрос о ней и бабушке Тюкиной Рязанское полицейское управление сообщило, что женщин соответствующего возраста с такими именами-отчествами-фамилиями в Рязани за последние годы не существовало.

Оставалось выследить, когда Капустина вновь придёт на свидание к поручику. Несколько дней мы с Алексеем и Подшибякиным допоздна сидели в управлении. Соколов, подвернувший ногу, временно выбыл из строя. И вот наконец в один из вечеров к полицмейстеру ворвался запыхавшийся филёр, сообщивший, что, как он выразился, «дамочка припёрлась». Наша тройка вскочила в экипаж и в сопровождении городовых с конвойной каретой ринулась к дому купца Шишигина.

Ну а что было дальше, уже известно…

Излишне говорить, что ночной взрыв переполошил весь город. Царицынские газеты подняли крик, требуя от управления полиции скорейшего расследования и отчёта перед горожанами. Читая колючие заголовки, Подшибякин наливался багрянцем. Остен-Сакен, пригласив полицмейстера и меня, допытывался, связан ли взрыв со следственными действиями по делу Данилова. А когда выяснилось, что да, связан, выразил кроткую надежду, что в ходе дальнейшего следствия город всё же уцелеет.

Говоря о тупике, я имел в виду, что Бабушкин и Капустина мертвы, а Маркин упёрто молчал – сочинил жалобу прокурору и на допросах лишь истерически твердил, что честного человека обидеть легко. Что касается задержанной бабушки Тюкиной, то она активно симулировала старческое слабоумие. Мол, с головой у неё плохо, ничего не помнит и слабо соображает. В Царицын её привезла Наташа, обустройством и оформлением необходимых документов занималась она же, поэтому все вопросы к ней.

Я показал Тюкиной ответ из Рязанского полицейского управления и спросил в лоб, откуда женщины прибыли в Царицын. И зачем надо было врать насчёт проживания в Рязани. В ответ на это Тюкина радостно сообщила, что, дескать, в вашем трактире мне нравится, всюду чисто и пахнет приятно, а принеси-ка ты, милый человек, пару чая и баранок помягче, зубы – вот беда – уже не те. Словом, натуральный маразм. Если бы я не разговаривал с ней во время знакомства и не отметил тогда ясный ум и твёрдый характер, впору было поверить.

Такие дела…

Часть немецких щупальцев, включая официанта из ресторана «Столичных номеров», мы обрубили. Однако местонахождение головы оставалось тайной за семью печатями. Монкевиц, которому я в очередном телефонном разговоре доложил ситуацию, призвал не расслабляться. «Надо искать резидента, – напомнил он жёстко. – Пока он на свободе, угроза диверсии сохраняется в полной мере. Тем более, что…» – «Что, Николай Августович?» – «Война не просто рядом. Она, считайте, уже здесь. Стало быть, все шпионские сети приведены в готовность номер один. А покойный Майер прямо связывал катастрофу в Царицыне с началом войны…»

Монкевиц был прав. Газеты наперебой вопили о том, что после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо невыполнимый ультиматум. Сербия апеллировала к России. Император Николай тщетно пытался умиротворить агрессивных австро-венгров, поддерживаемых Германией. Срок ультиматума истекал, и было ясно, что ком драматических событий катится с нарастающей скоростью. А значит, царицынская катастрофа, обещанная Майером, становится всё ближе.

Я держал ежедневную связь с ДЮМО. Начальник службы безопасности Вилимов докладывал, что намеченные меры исполняются в полном объёме, однако никаких признаков готовящейся на заводе диверсии обнаружить пока что не удаётся. Что хочешь, то и думай. То ли проверки ведутся небрежно, то ли немецкая агентура маскируется настолько успешно, то ли… что? Теряясь в догадках, я ложился и просыпался во власти дурных предчувствий.

Резидент! Вот у кого были ответы на все вопросы. Но кто он и где его искать? На этот счёт были выдвинуты противоречивые версии.

Подшибякин признался, что до взрыва полагал резидентом Капустину. И, положа руку на сердце, в его мнении был резон – достаточно вспомнить смелость, ум, хладнокровие и мгновенную реакцию покойной Натальи-Эльзы. Но я в этом сомневался. У резидента есть дела поважнее, чем лично тащить в постель интересующего человека. Даже как-то не по чину. Я уже не говорю, что уничтожение резидента – дело неслыханное. Обычно приказы об уничтожении отдаёт сам резидент.

Кстати, меня неотступно преследовал вопрос: как покойница вышла на Бабушкина? Откуда немцам стало известно, что он – офицер контрразведки и, стало быть, интересен для вербовки? В Царицыне об этом знал лишь командир Аварского пехотного полка Буймистров, к которому были прикомандированы Данилов с Бабушкиным. Выходит, что полковник о них где-то проговорился, а затем сведения разошлись в части, и кто-то из полковых людей сообщил их немецким агентам? Тому же Маркину, к примеру?.. Помнится, экс-дознаватель упоминал, что есть у него в полку свой человечек. Значит, помимо прочего, когда отставник заговорит – а рано или поздно он заговорит – надо будет выбить из него имя болтуна с последующим наказанием за длинный язык. Если только речь не идёт о сознательной работе с немецкой агентурой. Тогда разговор другой…

Соколов, со своей стороны, считал, что резидент находится вне уездного Царицына, в губернском Саратове, например, и направляет работу местных агентов, используя различные каналы связи. Сам я, размышляя на эту тему, вспоминал собственную версию, уже как-то высказанную Подшибякину в полушутливой форме.

Обнаружив, что все интересующие нас персоны – вплоть до бабушки Тюкиной – посещают старца-вещуна, и не веря в обычное совпадение, предположил я простую вещь. А что, если наши фигуранты ходят в дом старца, чтобы отчитаться о сделанном и получить дальнейшие инструкции? Но из этого однозначно следовало, что старшим немецким агентом в Царицыне, то есть резидентом, является не кто иной, как Макарий. Не потому ли, кстати, он через Родьку запретил фотографировать себя во время встречи?

– Я своё мнение уже высказал, – рубанул Подшибякин. – Ни физически, ни морально Макарий на роль президента не подходит. Маскировка маскировкой, но он же еле ноги таскает, сам видел. Хорош резидент! На уме одни откровения да молитвы…

– Ну, что у него на уме, о том знает лишь он сам, – уточнил Соколов педантично. – Однако в целом я с Николаем Трифоновичем согласен. Святые люди к шпионской деятельности вряд ли склонны. А шпионы – к святости.

Я чуть не застонал. Чисто дилетантский взгляд на вещи! Но как сказать об этом глубоко симпатичным и уважаемым мною людям, чтобы не обидеть? Вместо этого я произнёс дипломатично:

– Вы лучше подумайте, насколько хорошо и удобно устроился Макарий с оперативной точки зрения! Он принимает десятки людей, среди которых сообщники просто растворяются. Пришёл на приём один из многих, доложился, получил дальнейшие указания и ушёл восвояси. Всего и проблем – сунуть на выходе в Родькин сундучок рубль на восстановление храмов.

– А кто это Родька? – спросил Соколов тут же.

– Помощник Макария. Он же домоправитель, повар, лекарь, сборщик пожертвований и дальше по списку. Словом, обслуживает старца за всё про всё.

– Тогда уж, исходя из вашей логики, заодно и сообщник, – заметил Подшибякин.

– Может быть, Николай Трифонович, может быть…

Алексей поднялся и шумно отодвинул стул.

– Этак мы сейчас весь Царицын переберём, включая бабушку Тюкину, – заявил он.

– Весь ни к чему, – сказал Соколов флегматично. – Брать в расчёт надо лишь тех, кто появился в Царицыне сравнительно недавно. Полгода, год… Все другие здесь живут давно и потому хорошо известны. Обратите внимание: Бабушкин, Капустина, Тюкина, убивший Майера лжеофициант – все в городе, можно сказать, новички. Кстати, Макарий со своим Родькой тоже. – Задумался коротко. – Исключение составляет лишь Маркин. Ну, с этим-то всё ясно: за целковый не то что в агенты пойдёт – иудейское обрезание сделает.

– Слушайте! А может, он и есть резидент? – спросил Алексей то ли в шутку, то ли всерьёз. – Играет мелкого беса, а сам целый чёрт. Потому и молчит вглухую.

– Маловероятно, Алексей…

Так или иначе, таинственный резидент доказал, что он не просто существует – способен наносить жестокие удары. Уничтожение Капустиной было тому наглядным примером. Причина ликвидации не вызывала сомнений: разоблачённые агенты должны были замолчать. Бабушкин застрелился, и взрыв, предназначенный для двоих, достался одной Капустиной. Нашлось и кому бросить бомбу, а значит, не все немецкие щупальца были ещё отрублены.

Смущала только нестыковка по времени. Между нашим появлением у Бабушкина и взрывом прошло от силы три четверти часа. Что же получается: за этот маленький промежуток резидент успел каким-то образом узнать о задержании агентов, придумать план ликвидации и, снарядив, отправить бомбиста? Крайне маловероятно.

Оставалось предположить, что ликвидация Бабушкина с Капустиной была намечена загодя, безотносительно их задержания. Два этих события просто совпали по времени, и агент с бомбой, быстро сориентировавшись на месте, не стал отменять акцию. Могло так быть? В принципе, да.

Тогда оставалось понять, чем же провинились Бабушкин и Капустина, если резидент решил их убрать.

– Ничем они не провинились, – сказал Соколов хладнокровно. Прихрамывая, прошёлся по кабинету.

– Да сядь ты, Герман Валерьянович, побереги ногу! – велел Подшибякин.

– Я, конечно, не контрразведчик, не специалист, – продолжил Соколов, присаживаясь на стул. – Но, по логике, если резидент решил убрать агентов, то, значит, они ему больше не нужны. Напротив, стали обузой.

– Это почему же?

– Причины могут быть разные. В нашем случае, боюсь, ликвидация агентов – это знак приближения диверсии.

– Уточни, Герман Валерьянович…

– Я думаю, что в акции непосредственного участия Бабушкин с Капустиной не принимают, с одной стороны. С другой – совершив диверсию, резидент рассчитывает покинуть Царицын навсегда. После уничтожения объекта город на неопределённое время для немецкой разведки станет неинтересен. Местных агентов резидент с собой, разумеется, не берёт. Но и оставлять опасных свидетелей в свободном плавании нежелательно. Отсюда решение о ликвидации.

Подшибякин посмотрел на меня вопросительно.

– Что скажете, Виктор Петрович? Как профессионал?

– Не исключаю, – согласился я, помедлив. – Такие случаи известны. Мало провести акцию, надо ещё и концы зачистить.

– Так, значит, у нас в Царицыне со дня на день может действительно грянуть?

– Боюсь, что может, Николай Трифонович.

Подшибякин хватил кулаком по столу и поднялся.

– Ну, коли так, миндальничать больше некогда, – заявил он свирепо. – Старуху Тюкину, так и быть, не трону. А Маркиным займусь вплотную.

Я высоко поднял брови.

– Это как? Бить будете?

– Сам не могу, а жаль… Посажу-ка я его в камеру к уголовничкам. Они ребята весёлые, лютые. Через день всё отдаст, чтобы перевели обратно в одиночку. А я что, я ж не зверь какой. Переведу… как только всё расскажет. И даже не возражайте! – прикрикнул он, видя, что я открыл рот. – Это моя епархия, сам разберусь.

– Метод хороший, но крайний, – оценил Соколов хладнокровно. – Да и что он может рассказать? О диверсии знает наверняка лишь в общих чертах, без деталей. Не та фигура, чтобы его посвящали в подробности. Только зря грех на душу возьмёшь. А если ещё уголовники перестараются…

Я тоже был против. Не то чтобы я жалел Маркина – экс-дознаватель ничего, кроме омерзения, не вызывал. А вот сомнительный способ выколачивания показаний был не по душе. Не могу сказать, что я поборник работы исключительно в белых перчатках, но… не нравился способ. Алексей меня поддержал, и общими усилиями отговорить Подшибякина удалось.

– Уголовники будут у нас в резерве, – успокоил Подшибякина Соколов.

Если персона резидента оставалась в полном тумане, то, по крайней мере, одно не вызывало сомнения: пора ехать в Сарепту.

Догадка наша оказалась верна – именно туда несколько дней назад ускакал Бабушкин с таинственным саквояжем. Старший городовой Семёнкин, исполняющий обязанности начальника местного полицейского участка, оказался на высоте. После телефонного разговора с Соколовым он не только зафиксировал въезд поручика в Сарепту, но и силами своих городовых установил конечный пункт его прибытия. Им оказалась аптека Готлиба Краузе. Туда с саквояжем в руках зашёл Бабушкин, привязав лошадь к коновязи. Оттуда вышел спустя четверть часа, но уже без саквояжа. После этого сел на лошадь и поскакал на выезд из Сарепты, лишь быстро перекусив по пути в маленькой харчевне.

Аптека Готлиба Краузе… Мы помнили, что, как было установлено, в неё дважды заходил Данилов и, кроме того, бродил вокруг, что-то высматривая. Оставалось выяснить, чем же она интересна, кроме своего знаменитого бальзама. «Не забудьте купить пару бутылочек», – попросил Соколов застенчиво. «Да я побольше купить хочу», – сообщил Алексей. «Нет. Пару – это мне. А себе сколько угодно».

– Как приедете, первым делом найдите Семёнкина, – инструктировал Подшибякин, не забывая поглаживать любезную герань. – Он там знает каждый камень, людей знает. Расспросите насчёт Краузе. Может, есть какие-то интересные сведения, детали. Семья, круг знакомств, образ жизни и так далее.

– Расспрошу, расспрошу. Что-то ещё?

– Да. Мне тоже привезите бальзама – бутылки три. И, если что-то экстраординарное, звоните от Семёнкина.

Напоследок договорились, что пока мы с Алексеем будем в разъездах, за домом Макария и Родьки установят наблюдение. На этом настоял я. Версия, что старец является резидентом, казалась мне вполне реальной. Подсознательно представлялся большой чёрный паук, широко раскинувший вокруг себя мерзкую липкую паутину. Хотя этой лирикой со своими сотоварищами я, конечно, делиться не стал.

Наутро мы с Алексеем спустились в ресторан и быстро позавтракали. Чего-то не хватало, и я понял чего, вернее, кого – Маркин с его отменным аппетитом по понятной причине отсутствовал. У входа в гостиницу уже поджидал немногословный Маркел. Стояло ясное тёплое утро, обещавшее дневную жару. Под птичий щебет, долетавший из близкого сквера, мы сели в экипаж, и я развернул свежую газету. Быстро пробежал глазами первую полосу. Выругался сквозь зубы.

– Что не так, Виктор Петрович? – встревожился Алексей.

Я сунул ему газету, сказав невесело:

– Всё не так, Алексей! Вот и началось. Следующие, надо полагать, мы…

Газета сообщала, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии и начала артиллерийский обстрел Белграда. Теперь большая общеевропейская война, по сути, становилась неизбежной. Конечно, оставалась надежда, что император Николай сумеет предотвратить её, используя добрые отношения со своим троюродным дядей немецким кайзером Вильгельмом. А императрице Александре Фёдоровне кайзер и вовсе приходился двоюродным братом. Однако надежда эта была крохотной.

В безрадостном настроении мы пересекли мост через Царицу, миновали южную часть города и выехали на степной тракт, ведущий в Сарепту. В это утро дорога была почти пуста. Обочины заросли разнотравьем, пышно зеленевшим весной и в начале лета, однако к концу июля уже сожжённым южным солнцем. Но не успели мы отъехать и трёх вёрст, как Алексей, обернувшись, показал пальцем на одинокого всадника, быстро догонявшего нас.

Ещё издалека я заметил, что на всаднике полицейская форма. А когда он приблизился, я узнал Митрохина, одного из городовых Подшибякина. Велел Маркелу остановиться.

Поравнявшись с нами, городовой осадил коня и гаркнул:

– Господин Рязанцев, меня Николай Трифонович за вами послал!

– Зачем?

– Надобно вам вернуться!

– Да что случилось? – заорал Алексей.

– Велел передать, что Макарий застрелился…