Глубоко вздохнув, я постучался.

Спустя минуту за дверью послышались шаги, и недовольный голос спросил:

– Кто там?

– Павел, это я, Рязанцев.

– Виктор Петрович? В такой час?! Что случилось?

– Дело срочное, Павел… Так и будем через дверь переговариваться?

– Нет-нет, извините… Сейчас открою, только надену что-нибудь.

Наконец дверь открылась. На пороге появился полуодетый Бабушкин в нижней рубашке и наспех натянутых брюках. И я сразу понял, что формуляр поручика не врал. Хладнокровие, быстрая реакция, навыки рукопашного боя – всё было при нём.

Увидев за моей спиной незнакомых людей, Бабушкин мгновенно попытался захлопнуть дверь. Но мы, навалившись, её распахнули и ворвались в квартиру. Ближе всех к поручику оказался один из городовых с роскошными усами. Он и получил удар ребром ладони по шее, от которого рухнул нам под ноги. Перепрыгнув через усатое тело, я оказался лицом к лицу с Бабушкиным.

– Эльза, беги! – отчаянно крикнул тот и тут же ударил, метя плотно сжатыми пальцами правой руки в моё горло. Хороший удар. Пропустишь – сомлеешь враз.

Но я был наготове и удар отбил. В свою очередь рубанул ребром ладони по плечу, чтобы парализовать бьющую руку. Однако Бабушкин перехватил моё предплечье и ловким приёмом швырнул на пол. Как я ни группировался, падение вышло болезненным, и само собой из груди вырвалось рычание.

В бой вступил Алёша Попович. Младший сотоварищ добился успеха там, где я спасовал. Не мудрствуя лукаво и не размениваясь на самурайские премудрости, разъярённый Алексей по-простому врезал Бабушкину в челюсть. Тот пытался закрыться, да где там – пудовый кулак достиг цели. Поручик рухнул, как срубленное дерево, и вроде бы потерял сознание.

– Чистый нокаут, – одобрил Подшибякин.

На Бабушкина надели наручники. Я уже вскочил на ноги, потирая отбитое при падении плечо.

– Кто такая Эльза и где она? – спросил сам себя, оглядываясь.

Подшибякин молча ткнул пальцем в дверь, которая, вероятно, вела в спальню, и вопросительно посмотрел на меня.

Неожиданно дверь открылась настежь, и на пороге появилась Наталья Фёдоровна Капустина во всём блеске фарфоровой красоты. Белокурые волосы были взлохмачены, платье впопыхах застёгнуто через пуговицу, но это мелочи. Главное, – в руке женщины был револьвер, и, судя по тому, как твёрдо она держала оружие, переводя ствол с одного на другого, игрушка эта была для неё привычной.

– Здравствуйте, Наталья Фёдоровна, – сказал я, лихорадочно соображая, что предпринять. – Или, вернее, фройляйн Эльза?

– Всем отойти за стол, – отрывисто скомандовала Капустина, не утруждаясь ответным приветствием. – Освободить проход. Повернуться лицом к стене. Если что – стреляю без предупреждения. Ну!..

– Да поняли мы, поняли, – проворчал Подшибякин. – К стене так к стене. Вы только с игрушкой-то поаккуратней, она стреляет…

С этими словами он сделал шаг и вдруг сильно толкнул сапогом стоявший на пути массивный стул под ноги женщине. Получив чувствительный удар в бедро, та с негромким возгласом пошатнулась. Этого оказалось достаточно, чтобы я отчаянным прыжком оказался рядом и заломил кисть с оружием. Не самый джентльменский поступок в моей биографии, но что делать. Упавший револьвер отбросил ногой. Оглянулся на сотоварищей.

– Наручники! – гаркнул Подшибякин, и через несколько секунд изящные руки Натальи-Эльзы оказались в металлических браслетах. К таким украшениям они точно не привыкли.

Скованные Бабушкин и Капустина были усажены рядышком на диван. Даже сейчас, в таком неряшливом виде (растрёпанные волосы, смятое красное платье, ботинки на босу ногу), женщина была очень хороша. Очнувшийся после нокаута поручик с любовью и тревогой неотрывно смотрел на неё. А та уставилась в пол с непроницаемым выражением лица.

– Ну что, везём в управление? – спросил Подшибякин.

– Куда же ещё, Николай Трифонович? Но сначала, если позволите, я бы хотел с ними коротко поговорить.

Взяв стул, я уселся напротив дивана, положил ногу на ногу и достал портсигар. Думалось мне, что целесообразно провести по горячим следам импровизированный допрос пополам с очной ставкой.

– Ну что, Павел, рассказывайте, как дошли до жизни такой, – предложил я для начала. – Надеюсь, у вас хватит ума не отпираться. Ваше поведение и особенно поведение вашей дамы доказывают, что мы навестили вас в это позднее время не зря.

Не дождавшись ответа, продолжил:

– Я не спрашиваю, как вас завербовали. Постель, что же ещё. Деньги, вероятно, тоже были, но это потом. Внешность у вас, уж простите, неказистая. Барышня Репина, к примеру, ваше внимание отвергла. И, надо полагать, не она первая. Обида, смятение, неуверенность в себе, ощущение никчёмности… И такие мысли разъедали душу с самого детства, верно? – Лицо Бабушкина скривилось в мучительной гримасе. – А тут вдруг с неба упал роман с такой красавицей. Когда, где и при каких обстоятельствах она впервые вам улыбнулась – это пока неважно. Важно, что влюбились вы отчаянно и сами не заметили, как душой и телом фактически попали к ней в рабство. Если угодно, стали зависимы, как наркоман от своего дурмана.

Женщина еле заметно усмехнулась.

– Конечно, вы подспудно задумывались – не могли не задумываться! – а что, собственно, эта роскошная красавица нашла в невзрачном и небогатом поручике? – безжалостно продолжал я, как бы размышляя вслух. – Задумывались, но мысли эти гнали прочь. Хотя, как человек неглупый, догадывались: что-то ей от вас, кроме постели, надо. – Бабушкин закрыл глаза. – И возможно, когда дело дошло до вербовки, и она раскрыла карты, вы даже не очень удивились. Во всяком случае, любовный дурман пересилил патриотический долг и офицерскую честь. Вот так вы стали немецким агентом…

Глаза женщины сузились. Бабушкин молча опустил голову. Я резко наклонился к нему.

– Вы, конечно, передавали ей служебные сведения секретного характера и выполняли разные поручения. Вы активно, хотя и на вторых ролях, участвовали в омерзительном спектакле – по сути, глумились над памятью честного офицера Данилова. А чтобы отвести от себя подозрения, вы – не по совету ли своего сообщника Маркина? – изобразили чистоплюя, ревнителя офицерской чести – этакого князя Мышкина в мундире. Признаться, на короткое время вы меня обманули. Благородный отказ порочить покойного начальника – даже с риском для собственной карьеры – вызвал симпатию, чего уж там…

– Хороша симпатия, – пробормотал Бабушкин, глядя на скованные руки.

– Вы переиграли! – отрубил я. – Ваш служебный формуляр выдал вас с головой. Не мог офицер с такими психологическими чертами характера вести себя, как институтка. И я стал вас подозревать. За вами установили слежку. Вскрыли связь с Маркиным, с Капустиной, и не только это. Выяснили, например, что вы переправили в Сарепту некий чёрный саквояж с важным содержимым…

Бабушкин дёрнулся, как от удара. Глядя на него, я испытывал невольную жалость. Да – предатель, да – немецкий агент. Сколько и чего именно у него на совести, ещё только предстоит выяснить. Но одновременно и глубоко несчастный человек, чья душа дотла выжжена обманной любовью. Он мог бы сбежать, выпрыгнуть в окно, однако вступил в бой, чтобы успела спастись его женщина… В конце концов, не родился же он врагом России. Здесь его произвела на свет мать, здесь отеческий дом, здесь получил офицерские погоны.

Я положил ему руку на плечо, сильно сжал.

– Послушайте, Павел! Сделанного не вернуть. Но для вас ещё не всё потеряно. Мы точно знаем, что немцы готовят в Царицыне крупную диверсию. Со дня на день могут прозвучать взрывы. Будут жертвы, прольётся кровь… Расскажите нам всё, что вы знаете об этой акции, и клянусь: это облегчит вашу душу, не говоря уже про участь. – Я повернулся к женщине. – Сказанное относится и к вам, фройляйн Эльза.

Голубые глаза лже-Капустиной уставились на меня с холодным вызовом.

– Этот человек может говорить всё, что угодно, – отчеканила она. – Но какое отношение это имеет ко мне?

Признаться, я опешил и даже взял паузу. Подшибякин и Алексей обменялись удивлёнными взглядами.

– Вы хотите сказать, что с присутствующим здесь Павлом Аристарховичем Бабушкиным вы не связаны? – спросил я наконец.

– Отчего же, связана… мимолётно.

– Что значит «мимолётно»?

– То и значит. – Искривила она розовые губы. – Я должна вам признаться, что… Словом, после смерти Данилова я очень горевала. Мне было одиноко и плохо. Чтобы хоть как-то утешиться, я завела короткую связь с его помощником. Конечно, моего дорогого Андрея он заменить не может, но… – Она потупилась. – В конце концов, я женщина и у меня есть свои физиологические потребности. Вы человек взрослый, должны понимать.

У Алексея отвисла челюсть. Подшибякин беззвучно поаплодировал. Я тоже был впечатлён быстротой и лёгкостью, с которой Наталья-Эльза сочинила лживую, но внешне правдоподобную историю. Шитую белыми нитками, однако дающую шанс выиграть какое-то время.

Бабушкин вскочил на ноги.

– Что ты говоришь, Эльза?! – выкрикнул он потрясённо, и столько боли было в голосе, что стало не по себе. – Какой Данилов? Ты же любишь меня!

Стоявший рядом городовой твёрдой рукою заставил поручика сесть. Женщина отодвинулась на край дивана, не глядя на Бабушкина.

– Успокойтесь, Павел! – велел я и, обращаясь к лже-Капустиной, спросил: – А почему Бабушкин зовёт вас Эльзой? Мне вы представились Натальей.

– А почему я должна открывать своё имя случайному любовнику? – произнесла женщина, пожимая плечами. – Представьте себе, я в юности увлекалась немецкой романтической литературой. И в отношениях с Бабушкиным решила взять псевдоним – вспомнила вдруг имя одной из героинь…

– Браво! – тихо оценил Подшибякин, однако я остановил его жестом.

– Ну, допустим… А немецкие романтики не писали, что женщине хвататься за оружие нехорошо? Кстати, откуда оно у вас?

– А, это… Револьвер мне подарил покойный Андрей. Он был такой заботливый! – Голубые глаза подёрнулись влагой. – Пусть, говорит, будет на всякий случай, мало ли. Мол, одинокая женщина должна защитить себя в любой ситуации. Я, кстати, приняла вас за грабителей, перепугалась. Уж и не помню, как револьвер в руке оказался…

Я наклонил голову.

– Снимаю шляпу, Наталья Фёдоровна! То есть, резюмируя, вы утверждаете, что поручик Бабушкин вам никто? И кроме интимных отношений вас ничего не связывает?

– Ну конечно! – воскликнула лже-Капустина. – Да, это моя ошибка – надеюсь, простительная для женщины, не так ли? Но я ведь заплатила за неё только что пережитым страхом! И потом, я же не знала, что он в чём-то виноват перед законом, – добавила она с милой улыбкой.

Смотреть на Бабушкина было тяжко. Казалось, он спит и видит кошмар, и никак не в силах проснуться.

– Как ты можешь, Эльза! – шептал он потерянно. – После всего что было, после всех клятв… Ты же обещала, что потом, после всего, мы уедем и поженимся, у нас родятся дети… Говорила, что любишь!..

– Ну, мало ли что скажешь в постели, – отрезала Наталья-Эльза. – Кто же виноват, что ты такой доверчивый и всё принял всерьёз. Прости, конечно…

Бабушкин беззвучно заплакал. Он весь обмяк, он был сломлен, и не верилось, что всего четверть часа назад он дрался за эту женщину, как лев.

– Вот вам и весь сказ, Павел, – сказал я, с отвращением глядя на лже-Капустину. – Теперь сами видите, чего сто́ит любовь фройляйн Эльзы и каким петрушкой вы были в её руках. Думайте, думайте, чёрт бы вас побрал!

Женщина посмотрела на меня с мольбой.

– Вы здесь старший и, наверно, офицер… Скажите, я могу быть свободна? – спросила неожиданно.

Боюсь, брови мои взлетели аж до пробора.

– С какой стати?

– Но я же вам всё рассказала! Я не Эльза, я Наталья. Неужели вы не убедились, что я здесь ни при чём, этого человека почти не знаю, и вообще… В конце концов, если надо, я могу явиться на допрос в любое время. Только скажите, куда. А сейчас я устала, мне плохо и, простите, мне очень надо в клозет. Не могу же я при мужчинах… – Она молитвенно сложила руки на груди. – Я умоляю вас! Всё, что угодно, только не тюрьма! Я её так боюсь! Там, наверно, бегают крысы!..

Бабушкин вдруг поднял голову, и я увидел его искажённое лицо.

– Крыса боится крыс? Оригинально! – пробормотал он.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Вскочив, Бабушкин сильно ткнул своего охранника скованными руками под дых. И когда тот с коротким криком согнулся пополам, вырвал из кобуры на поясе револьвер. Алексей бешено рванулся к поручику, но – не успел.

Бабушкин выстрелил себе в голову.

– Бож-же мой… – пробормотал разогнувшийся городовой, крестясь.

Шумно упав на пол, труп уткнулся в женские ноги головой. Вернее, тем, что от неё осталось после выстрела в висок.

Наступившую тишину взорвал душераздирающий визг Капустиной. Вскочив с дивана, она отбежала подальше от натёкшей крови и мозга.

– Дурак, сумасшедший! – вопила она, брезгливо пытаясь вытереть забрызганные ботинки свисавшей до пола оконной шторой.

Как же я хотел в этот миг её ударить! Наотмашь, сильно, больно…

Тело поручика накрыли простынёй, и один из городовых побежал в ближайшую больницу за труповозкой. Двое других, взяв Капустину под руки, повели вниз, где ждала конвойная карета. Господи, как она не хотела идти, как пыталась вырваться из рук полицейских, как невнятно рычала что-то с ненавистью и угрозой… Стоя у окна, я провожал Наталью-Эльзу взглядом. Уж она-то расскажет всё. Заставим. С такой стесняться не будем. Не справлюсь я, подключится Соколов, Подшибякин… да хоть чёрт с рогами, но заговорит!

– Трогай! – крикнул городовой кучеру.

Карета покатилась, неторопливо набирая ход.

В этот момент я вдруг увидел, что от стены соседнего дома отделился чей-то тёмный силуэт. Человек взмахнул рукой, и в сторону кареты что-то полетело. А мгновением позже раздался оглушительный взрыв. Следом улицу озарил яркий сполох огня. Оконное стекло разлетелось на осколки, пощадившие меня чудом.

Вслед за взревевшим Подшибякиным я выскочил из дома.

Разбросанные обломки конвойной кареты пылали. На земле с истошным ржанием бились раненые лошади. Рядом с ними, пытаясь подняться, стонал окровавленный кучер. Внутри остатков кареты неподвижно лежали три человека – двое городовых и Капустина. Взрывом у неё снесло пол-лица. Пышные белокурые волосы догорали.

Фарфоровая красота разбилась вдребезги.