Один из великих сказал, что на каком-то этапе количество непременно переходит в качество. Надо только этого этапа дождаться. И я от души надеялся, что великий прав.

К чему это я? За несколько дней расследования накопилось немало фактов, противоречивших друг другу. И я пока не знал, как объяснить эти противоречия. Кое-какие туманные догадки на сей счёт в сознании брезжили – но именно что туманные. Зыбкие. Не поддающиеся чёткому формулированию. Однако была уверенность, что, лишь объяснив эти противоречия, мы раскроем убийство Данилова. И, может быть, не только… Оставалось копить факты в надежде, что их совокупность даст наконец ясную картину.

Изложив эту теорию Подшибякину и Соколову («Ну, предположим», – осторожно согласился полицмейстер), я обратился к ним с новым предложением. Полицейские переглянулись.

– Сдаётся мне, Виктор Петрович, скоро всё городское управление будет работать на вас, – высказался Подшибякин, высоко задрав бровь.

Он не упрекал, он констатировал. Впрочем, к такой реакции я был готов.

– Дело у нас общее, Николай Трофимович, – сказал решительно. – Вроде бы раскрытие убийства на городской территории в обязанности управления входит? Впрочем, если моих полномочий недостаточно, Монкевиц организует соответствующее указание из министерства внутренних дел. Времени вот только жаль.

– Да ладно вам, – буркнул Подшибякин. – Уж и поворчать нельзя. Что скажешь, Герман Валерьянович?

– Я с Виктором Петровичем согласен, – сказал Соколов, зорко поглядывая на меня сквозь полузакрытые глаза. – С учётом явной лжи Капустиной и её бабушки установить наблюдение за обеими женщинами не просто логично – необходимо.

– Решили. С сегодняшнего дня установим. За всеми установим! Хоть за Остен-Сакеном! Будем копить факты до полного прояснения! – С этими словами полицмейстер передал мне бумагу, пояснив: – Отчёт о наблюдении за Маркиным.

Судя по отчёту филёра, Маркин жил скучно. Днями напролёт слонялся по городу, заходил в лавки, покупал провизию и мелкие обиходные вещи. Похоже, главным развлечением отставного дознавателя были ежеутренние визиты в «Столичные номера» и завтраки в нашем с Алексеем обществе. Ну, положим, мой бумажник это знал и без филёра. Впрочем, один пункт меня заинтересовал.

– Смотрите, – сказал я. – Вчера Маркин посетил вещуна.

– И что?

– Ну, может, и ничего, однако же совпадение. И Бабушкин там, и Маркин…

– Дорогой Виктор Петрович, это совпадение ни о чём не говорит, – сказал Соколов проникновенно. – Я уже докладывал вам, что Макарий у нас персона популярная. У него, может, полгорода возле дома толчётся, люди в очередь выстраиваются. Из Саратова приезжают, из Астрахани.

– Так-то оно так, – неожиданно сказал Подшибякин. – А всё-таки странно.

– Это почему?

– Макарию надо жертвовать на содержание храмов, а Маркин скупердяй отъявленный. Да и откуда у него лишние деньги? Хотя, конечно, если припекло… Но что его могло припечь?

Я встал и сделал несколько гимнастических движений – засиделся.

– А как бы мне эту очередь обойти? – спросил я Подшибякина.

– Решили всё-таки навестить?

– Решил, решил. Интересно будет увидеть собственными глазами и пообщаться. Опять же подкреплю журналистскую легенду – захвачу блокнот, буду записи делать. И Алексея с фотокамерой возьму.

– Не расплатитесь вы со мной, Виктор Петрович, – сказал Подшибякин со вздохом. – Будет вам посещение старца вне очереди…

И ведь не соврал! Уже вскоре мы с Алексеем в сопровождении проинструктированного полицейского чиновника подъехали к небольшому одноэтажному дому, который занимал Макарий. Возле крыльца действительно собралась небольшая толпа, из чего я сделал философический вывод: люди – они и в Царицыне люди. Мечтают хотя бы одним глазком заглянуть в будущее. А тут и вещун с его откровениями…

Продравшись сквозь толпу, чиновник поднялся на крыльцо и нырнул в дом. Через некоторое время вернулся вместе с немолодым человеком в длинной белой рубахе, подпоясанной верёвочкой, белых же портках грубого материала и онучах. Видимо, это был помощник старца. Он поднял руку.

– Православные! – возвестил надтреснутым басом. – Надобно одного человека пропустить к старцу Макарию без очереди. Не обессудьте.

– Это с каких щей? – раздался недовольный голос. – Я тут с утра кукую, а этому, видите ли, приспичило?

– Я вообще на сегодня записывался! – поддержал другой голос.

Несколько собравшихся высказались в том же духе – возможно, решили развеять скуку ожидания небольшим скандалом.

– Не простой это человек, – сказал помощник проникновенно. – Журналист он, приехал к нам из самого Санкт-Петербурга. Хочет про старца Макария пропечатать в столичной газете, а заодно и наш Царицын восславить. Только времени у него мало. Неужто не пропустим, православные?

Не дожидаясь ответа толпы, мы с Алексеем поднялись на крыльцо. Но помощник неожиданно поднял руку.

– Пройдёт один. А этот, – указал на Алексея, – со своей треногой останется.

– Да отчего же? – изумился Алексей. – Я фотографию для газеты сделаю, потом старцу карточку на память пришлю.

– Не можно, – сказал помощник твёрдо. – Макарий поганить свой лик фотографированием не желает.

И пошёл в дом. Пожав плечами и велев рассерженному Алексею ждать, я направился следом.

Большая комната, в которой принимал старец, утопала во мраке. Плотные шторы на окнах гасили дневной свет напрочь. Темноту кое-как рассеивали только свечи на столе, за которым сидел Макарий.

Насколько я разглядел, старец, одетый в тёмную длинную хламиду наподобие рясы, был худ, узкоплеч и благообразен. Исполнилось ему лет, по видимости, за шестьдесят. Лицо в оправе из длинных седых волос и бороды с усами просилось на икону. Впалые щёки и сжатый рот внушали мысль об аскетизме. Большие глаза в набрякших веках бесстрастно изучали меня. Руки с крупными ладонями лежали на столе неподвижно, и лишь короткие пальцы машинально поглаживали домотканую скатерть.

Я поклонился.

– И что же ты, милый человек, хочешь про меня писать? – негромко спросил старец. Голос был глухой, низкий.

Ни здравствуй, ни прощай.

– Всё, что вы сочтёте возможным рассказать о себе, – сказал я, не зная, как к нему обращаться. «Отец Макарий»? Но он не духовное лицо. «Господин Макарий»? Как-то уж очень по-светски.

– Зови старцем, как все, – произнёс вещун, словно подслушав мои мысли. – Спрашивай. Отвечу, как могу. Да ты сядь, в ногах правды нет.

Усевшись на жёсткий стул, я собрался с мыслями.

– Мне говорили, что вы можете предсказывать будущее. Это правда?

– Не я, не я! – с неожиданной энергией воскликнул старец, делая отрицательный жест. – Это Божьи откровения! Я их только оглашаю.

– То есть вашими устами говорит высшая сила?

– Можно и так сказать.

– Но как это происходит?

Старец задумчиво посмотрел на меня.

– Ну, как… Вот пришёл человек, сел напротив. Смотрю ему в глаза, расспрашиваю, с чем пришёл. Иного беру за руку, чтобы лучше почувствовать. И вдруг – снисходит на меня. Голос неземной начинает внутри вещать…

– А что, простите, снисходит?

– Откровение снисходит! Вижу я, что с человеком этим дальше произойдёт. Беда ждёт или радость, богат будет или беден, долгий век отпущен или короткий… И всё это ему рассказываю.

Я делал для вида заметки в блокноте. Было мне интересно и немного странно – никогда ещё не имел дела с прорицателем. Тем более не брал у него интервью.

– Скажите, а вот пришёл к вам, допустим, неизлечимо больной человек, и видите вы, что жить ему осталось недолго. Так прямо и скажете?

Старец нахмурился.

– Палач я, что ли? Разве такое сказывать можно? Другие слова найду, – произнёс он твёрдо. – Займись-ка ты, милый человек, своим здоровьем всерьёз, так скажу. Пойди к докторам. Может, у знахарей полечись. И не откладывай на потом… Но главное – обратись мыслями к Богу. – Запавшие глаза Макария устремились вверх. – Господь в милости своей неизреченной способен явить чудо исцеления… Вот как скажу. А то, знаешь, неосторожным словом ещё убьёшь невзначай.

Ну что ж, гуманно. Старец начинал мне нравиться. Задав ещё несколько вопросов, я решил перейти от теории к практике.

– Старец, а вы могли бы сказать о моём будущем?

Макарий выдержал паузу.

– О твоём? – переспросил наконец в каком-то затруднении.

– Ну да, о моём. Знаете, у журналистов есть такой приём – испытывать на себе то, о чём пишешь. Так читать интереснее.

Старец опустил глаза.

– Не знаю, что и сказать, – произнёс безрадостно.

– Говорите, как есть, – предложил я с холодком.

– Не вижу я тебя…

– Но почему? – изумился я. – Что со мной не так?

– Да вроде всё так, но… Не даёт Господь откровения. Молчит голос. А почему – не знаю, – чуть ли не простонал он.

Очень меня такой поворот озадачил. Чем я, спрашивается, перед Богом провинился, что он до меня не снисходит? Живу по совести, служу честно, жену люблю, отца с матерью почитаю… Что-то не то. Или будущее моё печально, и Макарий говорить о нём не хочет, чтобы не огорчать. Или… или ни черта этот вещун не видит. И все его рассказы о Божьих озарениях и неземных голосах голая выдумка. В моём же случае врать опасается. Ляпнешь что-нибудь невпопад, а газетчик потом ославит, как шарлатана.

Я откашлялся.

– Неужто вовсе у меня нет будущего? Такое может быть? – спросил я, маскируя тревогу неуклюжей шуткой.

– Типун тебе на язык! – вскрикнул старец и перекрестился. – Такое даже и говорить не моги! Есть, есть у тебя будущее, не может не быть. Просто скрыто оно от меня, туманом завешено.

– А так бывает?

– Бывает… редко. Видать, человек ты сложный, и судьба твоя сложная. То налево свернёшь, то направо. То в небо соколом взмоешь, то камнем вниз упадёшь. («Это как начальство прикажет», – мелькнуло в голове.) Вот Господь ясного ответа и не даёт, я так думаю. – Неожиданно, привстав, положил мне руку на плечо, погладил. – Иди своей дорогой и будь настороже. А там Бог милостив – всё управит.

Быть настороже для офицера-контрразведчика – дело привычное. Будем считать, что успокоил. Хотя…

Между тем старец заметно устал. И на стуле своём поник, и голова на грудь опустилась, и дышал тяжело, словно выполнил трудную работу. Тяжело ему интервью далось.

– Ступай, – велел тихо. – И Родьке моему передай, чтобы полчаса ко мне никого не пускал. Отдохнуть надобно.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – предложил я, испытывая невольное чувство вины. Утомил я Макария.

– Ступай, ступай…

В прихожей караулил помощник, надо полагать, тот самый Родька. Он тут же предложил мне внести пожертвование, и я положил рубль в специальную копилку-сундучок. А заодно кое о чём расспросил. Почёсывая окладистую бороду, словоохотливый мужичок с ходу рассказал, что:

а) Макарий – человек праведный и после смерти, как пить дать, будет причислен к лику святых;

б) Макарий – человек не от мира сего, из дома почти не выходит, и он, Родька, ему слуга, повар, нянька, курьер для связи с епархией и вообще внешним миром, а при случае и лекарь в одном лице;

в) он, Родька, до встречи с Макарием был крючником, землекопом, трактирным вышибалой и много кем ещё, но лишь возле старца с его благодатью нашёл своё душевное назначение;

г) они, Макарий с Родькой, собирают для царицынских храмов большие деньги, но себе оставляют лишь десятую часть, а всё остальное передают в епархию, потому как им лишнего не надо – только на пропитание, лекарства, простую одежду и оплату съёмного жилья;

д) он, Родька, пристроился к Макарию ещё в Воронежской губернии, полгода назад, а в Царицыне им со старцем нравится, так что, наверно, здесь и осядут, потому что Макарию с его болезнями ходить уже невмоготу…

И так далее и тому подобное.

Родька проводил меня до крыльца. Пока я общался со старцем, толпа у дома успела увеличиться и встретила меня недружелюбным гулом.

– Православные! – громко сказал помощник. – Макарий занедужил и сегодня велел никого не пускать. Приходите завтра. Которые записывались на приём нынче, тех завтра примем без очереди.

– Как завтра? – удивился я тихо. – Ещё день-деньской. Макарий говорил только насчёт получаса отдыха.

– Я лучше знаю, сколько ему отдыхать, – сказал Родька непреклонно и тоже тихо. – Их много, а он один. Сейчас отварами поить буду. А там и ужин.

И величественным жестом огладил былинную бороду. Стало ясно, кто в доме хозяин.

По пути в гостиницу я рассказал про визит сгоравшему от любопытства Алексею.

– Стало быть, в оперативном смысле встреча со старцем ничего не дала, – сказал Алексей полувопросительно-полуутвердительно.

Что тут ответить? Откровенно говоря, на оперативный результат я особо и не рассчитывал. К стыду своему, визит был вызван скорее любопытством и подспудным желанием расспросить вещуна о своём будущем. Расспросил на свою голову…

– Ничего не дала, – подтвердил я. – Осведомился, конечно, кто к нему ходит, что за люди. Отмахнулся. Всякие ходят, сказал, а мне без разницы. Хоть мещанин, хоть купец, хоть чиновник. Всех принимаю. Так что поговорить про визиты Бабушкина и Маркина не удалось. Да и как их вычленить из общей толпы?

– Ясно. А общее впечатление?

– Больной человек и добросовестный шарлатан, – сказал я, не задумываясь.

– То есть?

– Думаю, не врёт он. В голове у него действительно временами звучит какой-то шум, которые он принимает за голоса свыше. И толкует эти голоса в меру понимания. А того не знает, что, если в голове кто-то разговаривает, то надо бегом бежать к психиатру.

– Но как же люди? Они же изо дня в день к нему ходят, слушают пророчества, разносят молву о мудрости…

– Люди, Алексей, народ суеверный. Сколько таких Макариев ходит по России?.. И каждый что-то невнятно вещает, а то и просто кликушествует. И у каждого своя толпа, потому что чем темнее пророчество, тем легче в него поверить. Коллективное умопомрачение, понимаете? Вот и весь сказ.

– А ведь двадцатый век на дворе, – заметил Алексей глубокомысленно, и больше к этой теме мы не возвращались.

В гостинице меня ждала телеграмма от Лизы. Сообщала, что с ней всё в порядке, что любит, что ждёт как можно быстрее. Но тут ничего обнадёживающего я сказать не мог. Расследование фактически топталось на месте, и я не знал, как ускорить дело.

Вечером на почтово-телеграфном пункте я дал ответную телеграмму. Выйдя в наступающих сумерках из конторы, решил прогуляться, благо погода – ясная, тихая, тёплая, – к прогулке по опустевшему городу располагала. Забрёл в парк, присел на лавочку и, достав портсигар, принялся в сотый раз обдумывать ситуацию.

Перед смертью Майер успел сказать, что Данилова, копнувшего слишком глубоко, ликвидировала немецкая разведка. Но мы точно знаем, что нож в спину Андрея всадил Мишка Рыбак, который к этой разведке отношения заведомо не имеет.

Конечно, Майер мог ошибиться, и Данилов всё-таки пал жертвой ревнивой невесты, о чём поведал пахан Силантий. Просто убийство по времени совпало с расследованием Андрея. Может такое быть?

Может. Но – не может.

О связи Данилова с Капустиной мы знаем от Маркина, Бабушкина, самой Капустиной и её пожилой родственницы Тюкиной. И вроде бы всё совпадает… однако не всё. Психология не совпадает. Не был Данилов романтиком, готовым кинуться в любовную авантюру, рискуя утратить прелестную богатую невесту. Не говоря уже о явной лжи Капустиной, которой Данилов якобы жаловался на редкие встречи с живущими на Урале родителями… Стало быть, и авантюры не было.

Но если так, то мы возвращаемся к исходной версии: Данилов убит по заказу опасавшейся его немецкой разведки. Значит, Силантий нам с Подшибякиным врал? Не похоже. Но ведь пахана могли использовать втёмную. Откуда он, собственно, знал, что убийство заказала именно барышня Юлия? Только от Прошки, доверенного человека купцов Репиных.

Прошка! Вот кем надо заинтересоваться! Кто его послал к Силантию от лица Юлии? Кто?.. Но это не всё.

Четыре человека (Маркин, Бабушкин и другие), не сговариваясь, толкуют о несуществующем романе Данилова с Капустиной. Причём люди совершенно разные, друг с другом не связанные… Ну что общего может быть у старого сатира Маркина с красавицей Капустиной? Или у молодого офицера-контрразведчика со старухой Тюкиной? Однако, рассуждая логически, нечто общее всё же есть. Как-то они сговорились. Что-то их связывает, никакого иного объяснения быть не может! Вопрос: чем связаны и в чём мотив коллективного вранья?

Голова работала с таким напряжением, словно я пообещал ей новую шапку. Разрозненные мысли мало-помалу складывались в определённую картину. Ещё в тумане, однако уже вырисовывались новые направления следствия. Может быть, наступил тот самый переход количества в качество? Хорошо бы, конечно…

Мыслительный процесс не мешал, однако, посматривать по сторонам. Всё-таки было уже поздно и темно было – фонари в парке светили несильно, лишь немного рассеивая мрак наступающей ночи. И в этой полутемноте я вдруг увидел, как на пустынной аллее появились и направляются ко мне трое.

Один из них, идущий в центре, был одет в приличный костюм и шляпу. Двое других выглядели попроще (сапоги бутылками, длинные подпоясанные рубахи, картузы) и напоминали мастеровых,

Подойдя, прилично одетый человек учтиво приподнял шляпу и осведомился:

– Господин Рязанцев, если не ошибаюсь?

– Ошибаетесь, – мирно сказал я, не поднимаясь, но держа всех троих в поле зрения. С чего это я буду представляться незнакомцам?

Человек в шляпе взглянул на того, кто стоял справа.

– Не путаешь? – спросил коротко.

– Он это, он, – заверил тот. – Чего тут путать? Я за ним от самой гостиницы шёл.

– Нехорошо обманывать, Виктор Петрович, – сказал человек укоризненно.

Одной рукой он отбросил полу расстёгнутого пиджака, а другой быстро выхватил из-за пояса револьвер с короткой насадкой на дуле. Глушитель, ясное дело.

У двух других в руках мелькнули ножи.

В горле мгновенно пересохло. Что там старец Макарий говорил насчёт моего будущего? В тумане оно, как есть в тумане…