Калитку открыла немолодая тучная женщина в тёмном платье, знававшем лучшие времена. На неприятном лице застыло постное выражение. Видимо, это и была служанка Авдотья, которую Маркин назвал неказистой. Это он ещё деликатно выразился.

– Что вам надо? – спросила неприветливо.

– Я хотел бы повидать Наталью Фёдоровну Капустину, – сказал я, протягивая визитную карточку, на обороте которой перед этим набросал несколько слов.

Авдотья поджала тонкие губы.

– Наталья Фёдоровна никого не принимает, – произнесла решительно, не делая даже попытки взять карточку, и хотела уже закрыться.

Вспомнив рецепт Маркина, я с обаятельной улыбкой придержал калитку и приложил к визитке рубль.

– А вы всё-таки доложите. Вдруг да примет.

Рубль быстро исчез в кармане платья. Постное лицо служанки несколько оживилось.

– Ждите, – бросила она и удалилась с визиткой в руке.

Вернувшись через несколько минут, Авдотья буркнула: «Пойдёмте», после чего повела в дом, в гостиную с фортепьяно, где за столом ожидала хозяйка. Перед ней на синей скатерти лежала моя карточка.

Назвав Капустину красивой бабой, Подшибякин, в общем-то, не ошибся. Были у Натальи Фёдоровны роскошные белокурые волосы, были выразительные голубые глаза, был очаровательный носик и вместе с ним пухлые бледно-розовые губы, приятностью своей навевавшие игривую мысль о поцелуе. Да, в такую влюбиться можно… впрочем, я не поклонник фарфоровой красоты. И классические блондинки не мой выбор.

Сняв шляпу, я поклонился.

– Добрый день, господин Рязанцев, – произнесла хозяйка приятным контральто. – Прошу садиться. Чему обязана?

– Там написано, – сказал я, садясь и указывая на карточку.

– Да, да… – Взяла визитку, прочитала: – «Я был другом покойного А.Е. Данилова. В этой связи прошу меня принять». – Отложила. Нахмурилась. – И что?

Вот оно! Сейчас она скажет, что Данилова не знала и тут какая-то ошибка. А я ошибку признаю, извинюсь и откланяюсь, после чего пойду брать Маркина за шиворот и вытрясать (если надо, с помощью Подшибякина) признание во лжи.

– Последние месяцы жизни Андрей Евгеньевич провёл в Царицыне, и мы переписывались, – начал я проникновенным тоном, чувствуя себя полным идиотом. – В письмах он сообщал, что встретил здесь женщину своей мечты и даже называл её белокурым ангелом. Речь шла о вас, Наталья Фёдоровна. Помню, я так радовался за него… И теперь, когда Андрея Евгеньевича не стало, хотелось бы узнать о его последних днях, которые вы с ним разделили. Мне были бы дороги воспоминания о нём…

Неожиданно Капустина поднялась (рост средний, телосложение стройное, бюст развитый) и сверкнула взором.

– Зачем? – воскликнула она. – Зачем вы явились? Зачем бередите рану, которая ещё кровоточит? – Заломила руки. – Так он называл меня женщиной своей мечты? Своим белокурым ангелом? О, милый Андрей! Он был такой романтик! Почему, ну, почему судьба разлучила нас так страшно?

Упав на стул, разразилась рыданиями. Я помертвел. Во-первых, женских слёз боюсь хуже, чем зубной боли. Во-вторых, Капустина только что фактически признала любовную связь между ней и Даниловым – связь, которую мы считали несуществующей и выдуманной. Неужели мы ошибались?

Словно в ответ на рыдания, в гостиную вошла пожилая женщина. Я поднялся. Перед такой женщиной надо было не просто подняться – вытянуться в струнку. Несмотря на годы, сохранила она прямую осанку и величественную стать. Бросалось в глаза строгое и даже властное выражение увядшего, когда-то явно красивого лица. Так вот ты какая, бабушка Тюкина Прасковья Терентьевна!

– Что здесь происходит, Наташа? – спросила она, хмурясь. – Почему ты плачешь? Кто этот господин?

– Это Рязанцев Виктор Петрович, столичный журналист, – ответила Капустина, всхлипывая. – А это бабушка моя, Прасковья Терентьевна. Господин Рязанцев был другом Андрея Евгеньевича и теперь хотел бы расспросить о его последних днях…

Вновь разрыдалась. Бабушка, прищурясь, окинула меня пристальным взглядом. Я невольно расправил плечи, втянул и без того плоский живот.

– Прямо-таки из столицы прибыли, чтобы поговорить о покойнике? – осведомилась она скрипуче. – Вот это дружба…

– Не совсем так, Прасковья Терентьевна. В Царицыне я по заданию газеты, буду писать очерки о вашем городе. И, разумеется, пользуясь случаем, решил навестить Наталью Фёдоровну, чтобы…

– Ясно. А как вы вообще о ней узнали? Не жена ведь, не родственница.

– Андрей Евгеньевич писал мне, что встретил в Царицыне женщину, которую полюбил. И назвал Наталью Фёдоровну. А уж найти человека, зная имя, отчество и фамилию – дело несложное.

Взгляд старухи смягчился.

– Вот оно как, – сказала задумчиво. – Да вы садитесь, сударь мой, садитесь. Беда-то какая случилась… – Сев напротив, она погладила заплаканную внучку по голове. – Хороший был человек, собой видный, и по всему не бедный. Инженер опять же. Рассказывал, что пригласили его работать на здешний металлургический завод, и солидное жалованье положили. – Вздохнула тяжко. – Я уж, дура старая, размечталась. Думала, успею Наташу свою выдать замуж и правнукам порадоваться… Да не судьба.

Глаза её увлажнились.

– Беда, – согласился я, чтобы не молчать.

– Пойду Авдотье насчёт самовара скажу, – произнесла старуха, поднимаясь. – Чайку попьём, Андрея Евгеньевича помянем. А вы тут беседуйте, беседуйте.

Пока бабушка ходила, мы с Натальей Фёдоровной разговорились. Она принялась вспоминать, как они с Даниловым вечерами гуляли по набережной, как часто музицировали вместе, романсы пели. «А ещё он стихи любил, читал запоем», – поделился я, насторожившись. «Ещё как! – промурлыкала Капустина. – Во время прогулок декламировал мне наизусть и Бальмонта, и Гумилёва, и Северянина…» – «Он вообще добрый был, душевный, даром что из суровых уральских краёв, – продолжал я. – Родители и сейчас там живут, а он сначала в столицу перебрался, потом уж в Царицыне контракт подписал. Зарабатывал хорошо и стариков своих не забывал – деньги им переводил». – «Да, он мне рассказывал, конечно. Жаловался, бедный, что давно не видел отца с матерью, мол, как они там – уж больно далеко остались, не наездишься…»

Тут в гостиную вошла бабушка, а следом и Авдотья с самоваром. За чаем Прасковья Терентьевна рассказала, что сами они из Рязани, однако после скоропостижной кончины Наташиных родителей (тут взгляд больших голубых глаз опять затуманился) решили перебраться в Царицын. «Очень я, знаете ли, Волгу люблю, Виктор Петрович. Да тут и жизнь дешевле. Что рыба, что мясо, что овощи – всё по деньгам. Бакалея вот тоже…» Я пил чай с вареньем, угощался пастилой и машинально поддакивал, думая о своём.

На прощание Наталья Фёдоровна изящным жестом протянула руку. Я её поцеловал – без удовольствия.

– Пока вы в Царицыне, навещайте нас, – попросила женщина трогательно. – Будем вспоминать Андрея Евгеньевича и пить чай.

– Не премину, – заверил я, задумчиво глядя на белокурую фарфоровую красоту.

В гостинице меня ожидал верный сотоварищ. Чтобы не терять времени, Алексей развинтил свою фотокамеру и теперь пытался её собрать.

– Ну, как сходили, Виктор Петрович? – спросил он, с удовольствием откладывая технику.

– Замечательно сходил, – сказал я рассеянно. – Чай душистый, пастила вкусная…

Снял пиджак и повесил на спинку стула. Развязал галстук. Достал портсигар.

– А кроме чая с пастилой что ещё интересного? – продолжал допытываться любознательный сотоварищ.

– Да всё интересно, Алексей. Словно в театре побывал.

Я подробно рассказал о визите, с удовольствием наблюдая, как по ходу рассказа лицо Алексея вытягивается.

– Так, значит, связь у Данилова с Капустиной всё-таки была? – спросил он удивлённо и недоверчиво. – А как же…

– Не было у них ничего, – прервал я. – Маркин врёт, как сивый мерин, и эти врут.

Алексей опешил.

– А вы как определили, Виктор Петрович?

– Болтала она много, Алексей. Так-то, по видимости, всё гладко, всё правдоподобно… Однако же кое-что и невпопад. К примеру, упомянула, что они с Андреем любили музицировать. Я чуть не подпрыгнул. Это Данилов-то музицировал? Да он мне как-то сам сказал, что в детстве медведь на ухо наступил. Не пел он и не играл.

– Ну, может, ради любимой женщины? Просто слушал, голосом её восхищался?

– Допустим. Для вида я согласился – да, мол, человек он был тонкий, душевный, а ещё стихи любил. Представьте себе, она тут же вспомнила, что во время лирических прогулок по набережной Данилов читал ей Гумилёва, Бальмонта, Северянина… Исключено! Андрей был человек приземлённый, от поэтических эмпиреев далёкий. Назвать его романтиком ни с какой натяжкой нельзя.

– Придираетесь, Виктор Петрович! Я вот, когда с одной барышней встречался… м-да… так, поверите ли, стишок Надсона наизусть выучил. Сам-то в поэзии ни уха ни рыла, но надо же чем-то девушку удивить! Может, и Данилов так?

– Опять же допустим! Тогда я уж устроил прямую провокацию. – Понизив голос, я взглянул Алексею в глаза. – Упомянул, что Андрей был хороший сын. Родители у него на Урале живут, так он им деньги посылал, заботился.

– А в чём провокация?

– Родители его живут в Тамбовской губернии. У них собственное имение и, между прочим, не Андрей им, а они ему время от времени деньги посылали.

– А Капустина что?

– Чуть не заплакала. Да, говорит, бедный Андрей Евгеньевич переживал, что давно родителей не видел. Далеко, мол, живут, на Урал не наездишься. В общем, на провокацию поддалась.

Некоторое время Алексей осмысливал ситуацию и, судя по лицу, ни черта не осмыслил.

– Не постигаю, Виктор Петрович, – признался виновато. – Окончательно всё запуталось, все врут. Может, вы что-то понимаете? Поделитесь.

– Кое-какие мысли после этого визита появились, но излагать пока не готов, не готов. Надо их устаканить. Меня сейчас другое интересует. – Я положил руку на могучее надёжное плечо сотоварища. – Эти женщины передо мной целый спектакль разыграли. И надо признать, разыграли неплохо.

– Но ведь вы их раскусили!

– Только потому, что знал Андрея. Иначе мог бы и поверить – актрисы они хорошие. – Я невесело засмеялся. – Но ведь и они меня раскусили! Я, может, и друг Данилова. Но какие, к чёрту, письма с описанием белокурого ангела, если никакой связи не было? Стало быть, я им тоже врал. Они мне, я им. С обеих сторон игра, прямо театр на дому. – Резким жестом я сломал папиросу в пепельнице. – Но, если они актрисы, то кто режиссёр? И в чём цель постановки?

Алексей в затруднении взял футляр фотокамеры и взвесил на руке, словно хотел запустить в распахнутое по случаю жары окно.

– Этого мы не знаем, – сказал со вздохом. – Ни режиссёра, ни смысла постановки. Но вы не переживайте, Виктор Петрович. Не всё сразу. Кое-что про них вы сегодня всё же поняли.

– Это да. Боюсь, что они про меня тоже.