Мысль Подшибякина насчёт запроса в Сарептский участок оказалась плодотворной. За последний месяц Данилова в Сарепте действительно видели – и неоднократно. Подробное описание неординарной внешности вкупе с найденной фотографией помогло городовым вспомнить нестарого мужчину, который с туристическим интересом изучал немецкий городок.

Впрочем, интерес этот, похоже, был выборочный. Как сообщил начальник участка, Данилова не менее двух раз заметили выходящим из аптеки Готлиба Крауса в центре Сарепты. Ещё один-два раза его видели гуляющим поблизости.

– Уже интересно, – заметил я. – Насколько знаю, Данилов на здоровье никогда не жаловался и по докторам не ходил. По аптекам тоже.

– Ну, мало ли, – возразил Подшибякин. – Мог и занедужить, все под богом ходим.

– Оно так. Но почему за лекарством надо ехать непременно в Сарепту? В Царицыне что, своих аптек не хватает?

Соколов громко высморкался и меланхолически посмотрел на меня.

– Трафаретная мысль, – оценил он. – Раз аптека, то непременно уж лекарства и болезни. У Готлиба Крауса, чтобы вы знали, кроме снадобий продаётся прекрасный бальзам. Ещё его отец с дедом по собственному рецепту сочиняли.

Подшибякин кивнул и даже вроде как облизнулся.

Выяснилось, что Герман Валерьянович был большим поклонником этого напитка. Готовили сарептский бальзам из двадцати степных трав и настаивали на винном спирте. «Ничем не хуже рижского, право слово!» Напиток был широко известен, охотно раскупался путешественниками и даже получил в 1867 году золотую медаль Всемирной выставки в Париже.

– Бальзам – оно, конечно… – задумчиво сказал Алексей.

– Ну, может, вы и правы, – согласился я. – Но всё равно есть минимум два непонятных обстоятельства.

– А именно?

– Данилов – это не праздный обыватель, это офицер на службе. С чего он за короткое время дважды, а то и трижды всё бросал и ехал в Сарепту? Не ради же одного бальзама? Путь-то не близкий. Это во-первых. Далее, Николай Трифонович, помнится, оценил каждую поездку минимум в день. Должен же был Данилов как-то объяснить помощнику своё отсутствие на службе. Однако Бабушкин о визитах начальника в Сарепту ничего не знает. Почему?

Алексей энергично, до пиджачного треска, расправил плечи.

– Врёт как сивый мерин, – сказал спокойно. – Всё он знает, но по каким-то причинам не говорит.

– Не обязательно, – задумчиво произнёс Подшибякин и огладил горшочек. – Данилов мог оправдывать своё отсутствие какими-нибудь личными делами, не связанными с Сарептой. Вот Бабушкин и не знает.

– Согласен, – сказал я с досадой. – Вполне возможный вариант. Однако…

Захотелось мне вдруг поделиться с доверенными сотоварищами своими смутными мыслями. Или, точнее говоря, неясными подозрениями. Именно смутными и неясными.

Уже дня два-три я ложился и вставал с ощущением, что в деле Данилова – уже вроде бы ясном и определённом – не всё ясно и не всё определённо. Почему я так думал? Почему царапали некие мелочи, сущие клочки и обрывки событий, которые между собой не вязались и смазывали как бы очевидную картину?

Соколов слегка приоткрыл глаза и посмотрел на меня с интересом.

– Вас что-то смущает? – осведомился деловито.

Проницателен был дознаватель, не отнять.

– Смущает! – рубанул я. – Бабушкин меня смущает. До того смущает, что я попросил Николая Трифоновича установить за ним негласное наблюдение.

Соколов хмыкнул.

– Так вот зачем у меня вчера без объяснения причин взяли двух лучших филёров, – то ли сообщил, то ли пожаловался он.

– Виктор Петрович просил не афишировать, – буркнул Подшибякин.

– Ну, взяли и взяли… – Соколов слегка повернул ко мне умную голову. – А чем вызвано желание установить наблюдение, Виктор Петрович? Если не секрет, конечно?

– Никаких секретов. Я вам рассказывал, что Бабушкин сочинил весьма странную записку насчёт образа жизни Данилова. Почитать её, так покойный, кроме службы и отдыха, ничем не занимался. Хотя мы установили, что Данилов был не безгрешен – увлекался выпивкой, картами и женщинами… И Бабушкин, спрошенный в лоб, это подтвердил.

– А почему не указал в записке?

Я поднял палец.

– В этом-то всё и дело! Бабушкин возмущённо заявил, что офицерская честь и простая порядочность не позволяют ему копаться в грязном белье покойного начальника. Потому и не написал ничего порочащего, хотя и был в курсе. Готов, дескать, понести наказание за необъективно составленную записку. При этом горячился, нервничал, даже на фальцет срывался… – Я потёр лицо руками. – В общем, юноша бледный со взором горящим. Алексей Митрофанович сравнил его в части благородства с князем Мышкиным.

– Ну, и сравнил, – сказал Алексей. – А что такого? Бабушкин же влюбился в Юлию Репину, а Данилов перешёл дорогу. Другой бы на месте поручика воспользовался случаем и расписал соперника под хохлому с ног до головы.

Подшибякин покрутил головой.

– Действительно, благородство изрядное, – оценил он. – Но что в этом подозрительного?

– Дело в том, Николай Трифонович, что, готовясь к поездке в Царицын, прочитал я служебный формуляр Бабушкина.

– И что там интересного?

Я выдержал небольшую паузу.

– В формуляре подчёркиваются такие черты поручика как хладнокровие, отличная реакция и безукоризненное владение собой в трудных ситуациях. Повторяю: хладнокровие и самообладание. – Я оглядел слушавших меня с большим интересом сотоварищей. – А теперь скажите, господа, как эти черты характера соотнести с его горячностью, волнением и повышенным тоном при обсуждении Данилова? Это же поведение институтки!

Наступившее молчание прервал Соколов.

– Очень любопытное психологическое наблюдение, Виктор Петрович, – сказал он, кивнув одобрительно. – Одно с другим не вяжется, это верно. И если всегда выдержанный, хладнокровный человек вдруг повёл себя с оттенком истерики, то что? – И сам себе ответил: – Либо его что-то задело за живое, и задело крепко. Либо же из каких-то соображений истерику играет. А если играет, то с какой целью?

Добрейший Герман Валерьянович подобрал самое точное слово. Во время ужина и разговора с Бабушкиным я интуитивно ощущал в его словах некую наигранность пополам с неискренностью. Он словно выставлял свою порядочность напоказ, кичился ею. Вроде бы истинно порядочные люди так не поступают.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – резюмировал Подшибякин. – Мы уже подозреваем Бабушкина. Кстати, а в чём мы его подозреваем, Виктор Петрович?

– Пока ни в чём, – ответил я. – Разве что в неискренности и ненатуральном поведении. Само по себе ни то, ни другое не наказуемо, если только за этим не скрывается нечто большее.

– Ну, предположим, скрывается…

– Тогда будем выяснять, имеет ли это большее какое-либо отношение к убийству Данилова. Хоть голову оторвите – не всё с этим убийством так просто, Николай Трифонович.

Густые брови полицмейстера сомкнулись на переносице.

– Как понимать, Виктор Петрович? – пророкотал он. – Вы полагаете, что Силантий нас обманул?

– Нет, – сказал я. – Не полагаю.

Соколов кашлянул и заворочался на стуле.

– Давайте определимся, – предложил он апатично. – Либо Силантий сказал правду, и тогда убийство Данилова – как на ладони. Либо соврал, и тогда… Однако, судя по вашему давешнему рассказу, Николай Трофимович придушил его намертво. Не верится, что под угрозой разорения пахан стал бы юлить.

– Не стал бы, – подтвердил я с досадой. – У меня ощущение, что он был с нами полностью правдив. Ну, или почти полностью.

– Так как же всё это совместить?

– Не пытайте, Герман Валерьянович! – взмолился я. – Сам ничего толком не понимаю. Факты тащат в одну сторону, интуиция в другую. Третий день живу враскоряку.

– А ещё Маркин этот, – произнёс Алексей задумчиво.

Ладонь Подшибякина, протянутая к горшку с геранью, повисла в воздухе.

– Что – Маркин? – спросил нехорошим тоном.

Я рассказал про утренний разговор в ресторане, включая романтическую историю о знакомстве Данилова с Капустиной. Объяснил, почему не верю в неё ни на грош.

Лицо полицмейстера стало свирепым.

– Ну…! – охарактеризовал он бывшего подчинённого самым что ни на есть исчерпывающим образом. – Я же говорил вам, что с этой двуличной скотиной всегда надо быть начеку. Врёт, как дышит, за целковый мать родную продаст! А вы его, не в обиду, поваживаете. Но постойте…

– Что, Николай Трифонович?

– Если Виктор Петрович в своём недоверии прав, – а похоже, что он прав, – тогда вся картина гибели Данилова предстаёт в совершенно ином свете.

Соколов полностью открыл глаза.

– Расшифруйте, Николай Трифонович, – попросил он негромко.

– Если Маркин врёт, то вся версия про любовницу Данилова рассыпается, как песочный домик, понимаете? Не ходил Данилов по пятам за служанкой Авдотьей. Не было никаких любовных записок. Не отвечала на них Капустина. Не разрешила войти в свой дом Данилову и, стало быть, не сблизилась с ним, – разъяснил Подшибякин. – Она его вообще не знала.

– А если допустить, что Данилов познакомился с Капустиной каким-то иным образом, без посредничества служанки и переписки? – предположил Алексей.

– Теоретически это возможно, однако на практике… – Подшибякин махнул рукой. – К женщине, которая ведёт уединённый образ жизни, да ещё под присмотром бабушки, подобраться почти невозможно. Это же не светская дама, которая посещает музеи, театры, благотворительные вечера и так далее. Ну, вот как? – Он помолчал. – Если только нанять какую-нибудь шпану, чтобы напала на женщин по пути из церкви, и героически спасти. А благодарная Капустина, рыдая, открывает объятья отважному спасителю. Или перелезть через забор и пасть на колени у крыльца… Или объясниться в любви прямо на рынке, не отходя от мясных рядов?..

Алексей фыркнул.

– М-да, – подал голос Соколов. – Такие предположения топят нас в болоте романтики, а она к реальной жизни отношения не имеет. Значит, мы можем сделать вывод. Простой и одновременно сложный.

– Говори яснее, Герман Валерьянович! – рыкнул Подшибякин.

– Да уж куда яснее. Повода ревновать и заказывать убийство Данилова у барышни Репиной не было, потому что не было у жениха никакой любовницы. Это просто. Но она всё-таки его заказала – пахан Силантий, судя по всему, не соврал. Зачем заказала? С какой стати?

Алексей поднял руку, как на уроке.

– Так ведь Маркин своим якобы расследованием внушил ей мысль об измене Данилова. И она просто заблуждалась.

– И это возможно, – согласился Соколов покладисто. – Теперь возможно всё, Алексей Митрофанович. Отбросив предыдущую – ясную и формально не противоречивую – версию, мы неминуемо ступаем на зыбкую почву догадок и предположений.

Поднявшись, Подшибякин неторопливо закурил папиросу.

– Вот умеешь ты, Герман Валерьянович, разъяснить, что к чему, – проворчал он. – Сказал, что возможно всё, и сразу вокруг прояснилось. – Соколов пожал плечами. – Осталось уточнить самую малость…

– Какую же?

– За каким чёртом Маркину понадобилось водить барышню за нос?