На ужин с Бабушкиным в трактир Черкасова отправились мы вместе с Алёшей Афониным, и ехал я в самом что ни на есть дурном настроении. В сложившейся ситуации другим оно быть и не могло.

Версия отставного сыщика Маркина получила неожиданное подтверждение. Бесспорное. Стопроцентное. Из первых уст. И, хочешь не хочешь, надо было признать, что убийство моего товарища организовала очаровательная девушка, которая мне так понравилась («Платонически, Лиза, только платонически! Я на службе. Как ты там сейчас, моя беременная жёнушка?»).

…Услышав названное имя, Подшибякин долго молчал. А потом обронил, болезненно морщась:

– Для твоего же блага, Силантий, надеюсь, что ты не обманываешь.

– Как бог свят! – уверил пахан, перекрестившись. – Такое и не придумаешь. Когда Прошка сказал, что к чему, я собственным ушам не поверил.

– Рассказывай, как всё было.

– А насчёт рассказа уговору не было, – заартачился Силантий, но больше для форса – деваться-то некуда.

Подшибякин смерил его тяжёлым взглядом.

– Не было, так будет, – сказал внушительно. – Рассказывай. Сам видишь, я протокол не пишу.

И Силантий нехотя приступил к рассказу.

Как и предполагал Маркин, посредником между Юлией и паханом выступил троюродный племянник Силантия Прошка, служивший у Репиных. Принёс он от барышни конверт с деньгами и устное послание. (Никаких писем Юлия, разумеется, не писала.) Приложена была и фотографическая карточка Данилова – для опознания намеченной жертвы. Требовалось убрать неверного жениха и за компанию известного в городе побирушку Парфёна Сорокина. «Этого-то зачем?» – изумился пахан.

Выяснилось, что умная барышня придумала целый план, как обезопасить себя от возможных подозрений.

Если убрать одного Данилова, то возникнет простор для версий, в том числе насчёт убийства на бытовой почве. А вдруг, не дай бог, случайно всплывёт интерес Юлии к поведению жениха-изменщика и причины для ревности? Надо по-другому.

От Данилова Юлия случайно узнала, что по службе тот каким-то образом связан с Парфёном Сорокиным. И если разом убрать обоих, то поле для версий сузится до одной-единственной – убийство, связанное с исполнением служебных обязанностей. А она, Юлия, к ним никакого отношения заведомо не имеет и вообще является безутешной невестой. «Хитра барышня», – заключил Силантий не без одобрения. «Сколько заплатила?» «Пятьсот целковых за обоих». «Хорошие деньги!» «Так и работа штучная…»

Утром в день убийства человек Силантия подкараулил Данилова у ворот пехотного полка и передал поклон от Парфёна Сорокина. Мол, просит Парфён сегодня встретиться в десять вечера на правом спуске у въезда на Астраханский мост, потому как есть у него новости очень интересные и важные. Ничего не подозревающий Данилов на встречу явился и получил удар ножом от затаившегося Мишки Рыбака.

Ещё проще обошлось с Парфёном. Покончив с Даниловым, Рыбак направился к ночлежке, где побирушка квартировал. Ночлежка та располагалась на территории Силантия. Там один из людей пахана с вечера принялся угощать Парфёна выпивкой, а потом, когда водка закончилась, позвал на улицу якобы купить в ближайшем трактире новую бутылку – и фактически передал Сорокина Рыбаку. Трупы сбросили в овраги. Заказ был выполнен.

Вот тебе и леди Макбет Царицынского уезда!..

На прощание Силантий напомнил Подшибякину:

– Я тебе, Николай Трифонович, всё рассказал. И теперь на твоё слово надеюсь.

– Надейся, – разрешил тот. – Душить я тебя не буду. И насчёт Данилова с Парфёном не трону. В конце концов убивал Мишка, а он…

– Насчёт Мишки не беспокойся, – перебил Силантий. – Я со своей крысой за длинный язык сам рассчитаюсь.

Подшибякин прищурился.

– Ну, ваши дела меня не касаются, – сказал с непонятной улыбкой и вышел на улицу.

Вернувшись в управление, принялись мы обсуждать ситуацию.

– А ведь я был прав, Виктор Петрович, – напомнил Подшибякин со вздохом, грустно поглаживая горшочек с геранью. – Я вам с самого начала говорил, что тут чистая уголовщина. Ну, правда, вышла с романтическим уклоном.

– В голове не укладывается. Образованная, умная, очаровательная девушка! И богатая в придачу… – Я вспомнил сентенцию Маркина. – Правда, один неглупый человек сказал, что в каждой женщине есть и святое, и дьявольское.

– Изрядно сказано! Писатель какой-нибудь или философ?

– Да нет, ваш старый знакомый…

И я уже подробнее рассказал Подшибякину о встрече и разговоре с Маркиным и о его версии насчёт Юлии Репиной. Труп Сорокина, правда, в версию не вписывался, но рассказ пахана объяснил и это обстоятельство.

Полицмейстер задумчиво сжал кулак размером с небольшую дыню.

– Вот ведь, сукин сын, и тут успел, – сказал задумчиво. – Значит, за Даниловым по поручению барышни шпионил он и связь с другой женщиной установил тоже он. А Репина после его доклада осатанела. Ну, чем не соучастник?

Подшибякин невесело засмеялся, хотя было нам вовсе не до смеха.

– Так что будем делать с барышней Репиной? – спросил я, уже зная ответ.

– Ничего, – отрубил полицмейстер хмуро. – Объяснить почему или сами догадаетесь?.. Вот то-то. К сестре богатейших городских купцов просто так на козе не подъедешь. Нужны факты, нужны улики. А у нас ноль без палочки – одни слова.

Всё верно – никаких улик против Юлии не было. Прошка, по-собачьи преданный Репиным, да ещё и тайно влюблённый в барышню (по мнению Маркина), от всего, если что, отопрётся. Про пахана и говорить нечего. Мишка Рыбак… а собственно, что Мишка? Даже если совершить эксгумацию трупов и с помощью экспертизы установить авторство смертельных ударов, убивец примет всё на себя. И точка.

Кстати, ещё вопрос, долго ли Рыбак протянет в тюрьме, куда сядет за покушение на лжеприказчика. Силантий открытым текстом обещал с ним разобраться, а руки у пахана длинные и способны дотянуться до приговорённого хоть на этапе, хоть в камере. Подшибякин же и словом за Мишку не заступился. Видимо, считал, что если одним подонком на свете станет меньше, то и хорошо.

А возвращаясь к Юлии… Я вдруг понял, что рассказ Силантия в моей царицынской командировке ставит точку.

Задачу Монкевиц сформулировал чётко: разобраться в убийстве офицера контрразведки Данилова, установить преступника и мотивы преступления. А разве я не разобрался? Заказчик, организатор и непосредственный исполнитель убийства выявлены, мотив ясен. К служебной деятельности Данилова трагедия отношения не имеет. Конечно, хорошо бы покарать преступников… Но это вне моих возможностей, да и задачу такую никто не ставил. Можно паковать чемоданы.

Но что-то мешает…

Прежде всего, нынче вечером состоится встреча с Бабушкиным. Чего-то я не понимаю и есть вопросы. Очень интересно, как поручик на них ответит.

Надо побывать на строительстве артиллерийского завода, чтобы своими глазами увидеть площадку, находившуюся под опекой Андрея. Выборочно пообщаться с осведомителями и дать Бабушкину какие-то рекомендации по дальнейшей работе.

И главное – встретиться с Юлией Репиной.

Не настолько я наивен, чтобы ожидать её неожиданное раскаяние, признание, исповедь сквозь слёзы у меня на плече (хотя мы с плечом не возражали бы). Девушка она с умом и характером и вряд ли послала Прошку к Силантию под влиянием минутного порыва. Нет и нет. Скорее можно предположить обдуманную месть человеку, игравшему её сердцем. Ах, Андрей, Андрей!.. Как всё нелепо и трагически вышло! И всё-таки встретиться. Поговорить. Заглянуть в чудные бирюзовые глаза…

– Приехали, – сказал Афонин, всю дорогу деликатно молчавший при виде моей задумчивости.

В трактире мы сели в отдельном кабинете на втором этаже. Вскоре явился и Бабушкин, выглядевший немного мрачным. Я познакомил его с Алексеем. В ожидании заказа некоторое время мы обменивались дежурными фразами.

На правах старшего по возрасту и званию я налил всем по рюмке коньяку и предложил:

– Давайте помянем нашего товарища и сослуживца Андрея Евгеньевича Данилова.

– Царство ему небесное, – сказал Бабушкин тихо.

– Земля пухом, – откликнулся Алексей.

Само собой, разговор начался со справок, подготовленных Бабушкиным.

– Хотим задать вам, Павел, некоторые вопросы для уточнения ситуации, – сообщил я. – Надеюсь, аппетит служебной беседой друг другу не испортим?

– Мне вы его ничем не испортите, – бодро сказал Алексей и, не переставая резать кусок ветчины, обратился к Бабушкину: – Скажите, Павел Аристархович, а почему в списке осведомителей покойного Данилова вы не упомянули Парфёна Сорокина?

– А Сорокин и не был осведомителем, – ответил Бабушкин, малость помедлив. – То есть осведомителем тоже, но это не главное. Парфён для Данилова был, скорее, конфидентом. В какой-то мере даже товарищем.

– Это побирушка-то? – изумился Алексей и даже отложил вилку с ножом.

– Побирушка, да не из простых!.. У Сорокина было университетское образование. Когда-то преподавал историю в местной гимназии, и в городе его уважали. Потом жена неожиданно сбежала с каким-то молодчиком, грянул скандал… словом, надломился Парфён.

– Очень интересно!..

– Из гимназии ушёл, запил горькую, а там и до паперти докатился. – Бабушкин глубоко затянулся папиросой. – Кстати, подавали ему от души. Местная достопримечательность всё же – нищий с дипломом университета! Чем-то он Данилову глянулся. Голову ещё не пропил, до конца не опустился, город и людей знал хорошо. Словом, и поговорить, и посоветоваться. Опять же, статус побирушки позволял шастать по городу и невозбранно совать нос во все щели. Что с нищего взять?..

Мысленно я похвалил покойного товарища. Умно, что завербовал этого спившегося преподавателя. Стройка стройкой, но обстановку в городе расположения объекта тоже надо знать – на то и контрразведчик.

– Я внимательно изучил вашу записку о Данилове, – сказал я. – Она у вас какая-то скудная вышла. Не в обиду, Павел. Сложилось впечатление, что пишете вы о человеке, которого почти не знаете, потому и сказать нечего. Странно, да? Вы ведь с ним бок о бок проработали почти восемь месяцев. Ну, или о чём-то умалчиваете?

Бабушкин взглянул исподлобья.

– Почему вы так решили? – спросил настороженно.

– Да потому что в записке нет ни одного существенного факта! Из неё следует, что из месяца в месяц Данилов делил время между кабинетом, заводской стройкой и квартирой. Служба и отдых. Отдых и служба. Совершенно дистиллированный образ. – Я хлопнул ладонью по столу. – Так не бывает, Павел. Данилов был не ангел, а живой человек со своими слабостями и недостатками – я-то знаю! Любил развлечения, ценил женское общество. Почему, например, вы не указали, что Данилов был помолвлен с сестрой купцов Репиных? Вы что, в самом деле ничего об этом не знали? Не верю!

Бабушкин, не глядя на меня, потянулся за новой папиросой.

– Знал, конечно…

– Так почему не написали?

– Не хочу!

Не скрою, я опешил. Да и Алексей уставился на поручика в полном недоумении.

– Павел, – сказал я, тщательно подбирая слова, – категории «хочу» и «не хочу» к службе не относятся. Это для институток. Удивили вы меня! Как старший по званию, наделённый инспекторскими полномочиями, я распорядился написать подробную справку. Вы моё распоряжение не выполнили. Прикажете составить рапорт о вашем неполном служебном соответствии, господин поручик?

Взгляд глубоко посаженных глаз Бабушкина сделался тоскливым.

– Мне трудно об этом упоминать, – сказал неожиданно. – Помолвка Данилова была мне как соль на рану. Да ещё с перцем в придачу…

«Что за чёрт!» – рявкнул я мысленно.

– Вы можете выражаться яснее? Без метафор?

– Да, конечно. Извините, Виктор Петрович… господин капитан. – Бабушкин залпом допил рюмку. – С Юлией Васильевной Данилов и я познакомились одновременно. Случилось это на полковом балу, куда Репины были званы. В тот вечер мы с Даниловым танцевали с ней по очереди. Я ей увлёкся… очень! А она увлеклась Даниловым. Вот и всё.

Господи, можно ли в этом городе куда-нибудь скрыться от шекспировских страстей?.. Парня, конечно, жалко, но по-другому и быть не могло. На фоне красавца Данилова он совершенно терялся.

– Ладно, – сказал я уже мягче. – С этим более-менее ясно. От избыточной сентиментальности впредь прошу воздерживаться. Однако есть и другие вопросы. Они касаются поведения Данилова. По моим сведениям, оно было не столь безупречным, как вы указали в справке.

Я не зря полночи беседовал с Маркиным. Следивший за Даниловым две недели, Сергей Аполлинарьевич рассказал о покойном Андрее немало компрометирующих подробностей. В записке же поручика о них не было ни слова.

– Я знаю, о чём вы хотите спросить, – сказал вдруг Бабушкин с нервной улыбкой. – Знал ли я об увлечении Данилова картами и его походах в казино? Что он частенько выпивал? Наконец, что у него была любовница? Да, знал!

Я тоже знал – со слов Маркина. Совпадало.

– Так почему не написали, чёрт возьми? Это же важно!

– Не считал возможным, – отчеканил Бабушкин. – Пятнать репутацию покойного начальника, с которым, к тому же, был в добрых отношениях, с моей стороны было бы против офицерской чести. Копаться в грязном белье? Увольте! В конце концов, всё это проистекало вне службы. Если напишете на меня рапорт, приму как должное, господин капитан, – закончил он, поднявшись и встав по стойке «смирно».

Я взялся за голову. Алексей смотрел на меня с тревогой.

– Ваша гипертрофированная порядочность делает вам честь, поручик, – начал я сурово.

– Извините, господин капитан! Порядочность не может быть гипертрофированной! Она либо есть, либо нет! – выпалил Бабушкин срывающимся голосом.

Прозвучало дерзко, но эта дерзость мне, скорее, понравилась. И какая теперь, в сущности, разница, ходил ли Данилов в казино или нет, увлекался ли рюмкой или был трезвенником? Ну, и так далее.

– Не перебивайте старшего! – сказал я уже беззлобно. – Так вот, Павел, ваша порядочность мне нравится. И она же меня в данном случае удручает. (Бабушкин опустил голову.) Как офицер контрразведки вы обязаны фиксировать, а затем объективно и бесстрастно излагать факты. Оценки оставьте вышестоящему руководству. Моральные категории при этом выводим за служебные скобки! Неужели вы не знаете азбучных истин?

– Знаю, конечно, – подавленно сказал Бабушкин, машинально разглаживая скатерть слегка дрожащими пальцами.

– А если знаете, то должны понимать: с порученным делом в виде составления объективного документа вы не справились! Так что насчёт рапорта я подумаю самым серьёзным образом.

Никакого рапорта я писать, разумеется, не собирался. Во-первых, не люблю сочинять жалобы. Во-вторых – и это главное – буде всё же напишу, вслед за рапортом неминуемо грянет взыскание, которое испортит служебный формуляр Бабушкина. А у парня карьера и без того не блестящая.

Стоп! Формуляр. Чем-то это слово меня зацепило. Но чем? Формуляр, формуляр…

– Ваши замечания в дальнейшей службе учту, – сказал Бабушкин тихо. – Готов переписать справку, господин капитан.

– Виктор Петрович… Пока не надо. Просто учтите на будущее. На первый раз обойдёмся без рапорта.

– Вот и славно, – подхватил Алексей с широкой улыбкой миротворца. – На ошибках учимся. А скажите, Павел Аристархович, упоминал ли Данилов в свой последний день, что у него намечена встреча с Парфёном Сорокиным?

Бабушкин кивнул.

– Было такое. Приехал с утра в полк и рассказал, что буквально у ворот подошёл к нему какой-то бедно одетый человек, по виду мещанин. Передал от Сорокина поклон и просьбу встретиться в десять часов вечера у Астраханского моста. Мол, есть важные сведения… Данилов ещё руки потирал, дескать, жду от Парфёна серьёзное сообщение. Какое именно, не сказал. – Поручик дёрнул щекой. – Я ещё предложил пойти вместе – всё же время позднее, а место глухое. Но Данилов отказался. У него, как я упоминал, с Парфёном были свои отношения. Да и встречаться с осведомителем принято тет-а-тет…

Я вспомнил рассказ Силантия. Всё совпадало, не соврал пахан.

– Кстати, Павел, а откуда вы знали о неблаговидном поведении Данилова, хотя в справке его и не упомянули? – спросил я. – Ведь вряд ли покойный распространялся о нём?

– В какой-то мере распространялся, – сказал Бабушкин, не задумываясь. – Андрей Евгеньевич был человек открытый, мог и прихвастнуть. К примеру, однажды с удовольствием рассказал, что сорвал приличный куш в казино. И во хмелю я его заставал неоднократно, правда, во внеслужебное время. А как-то раз, когда мы с ним вместе ужинали в трактире, намекнул на амуры с одной местной красавицей.

– Имелась в виду Юлия Репина?

Бабушкин помрачнел.

– Нет, – сказал он резко. – Речь шла о другой женщине, чьё имя он не назвал. Хотя в то время Данилов уже начал встречаться с Юлией Васильевной.

В кабинет, извиняясь, просочился половой с вопросом насчёт десерта. Увидел, что за разговором мы пока еле тронули горячее. С извинением ретировался.

– Генерал Монкевиц ознакомил меня с вашим донесением об убийстве Данилова и Сорокина, – сообщил я. – Вы по-прежнему думаете, что причина их гибели связана с исполнением служебных обязанностей?

– Ничего другого на ум не приходит, – ответил Бабушкин хмуро. – Особенно если учесть, что погибли одновременно, в день предполагаемой встречи. Кто-то очень не хотел, чтобы эта встреча состоялась. Но кто и почему?.. Сорокин главным образом поставлял Данилову городские слухи и сплетни – за такое не убивают. Вот если бы он давал сведения о положении дел на строительстве завода… Ну, тогда можно было бы пофантазировать о деятельности вражеской агентуры.

– Пофантазировать?

– Именно, Виктор Петрович. Никаких следов такой агентуры на объекте за все месяцы наблюдения не выявлено. В итоге впору предположить, что Данилов с Парфёном пали жертвой обычных уголовников. Но это уже совсем фантазия.

В другой ситуации сказал бы я Павлу, что уголовщина в данном случае – совсем не фантазия, а самая что ни на есть лютая реальность. Но этого ему знать было не надо.

У меня остался ещё один вопрос. В голове сидела анонимная записка, подброшенная вечером в номер, в которой Бабушкин именовался страшным человеком. Откровенно говоря, ничего страшного в поручике с его сентиментальностью и простодушным благородством не ощущалось. А вот упоминание о поездках Данилова в Сарепту…

– Скажите, Павел, а Данилов часто ездил в Сарепту?

Вопрос Бабушкина откровенно удивил.

– В Сарепту?! По-моему, вообще не ездил. Что ему там делать? Это и не Царицын вовсе. – Он простецким жестом почесал в затылке. – Конечно, я чего-то могу не знать. Так-то Сарепта – место известное. Красивая архитектура, знаменитое пиво, горчица и масло бесподобные. Опять же, лечебные воды… Данилов мог туда съездить в познавательных целях или что-то в этом роде.

На этом главная часть разговора закончилась. Остаток ужина мы провели, обсуждая дальнейшие действия. Договорились, что в ближайшие дни я побываю на строительстве завода и пообщаюсь с двумя-тремя осведомителями. «А пока, Павел, работайте в обычном режиме. Исполняйте обязанности Данилова». «А кто теперь приедет вместо него?» «Ну, это решит начальство…»

На обратном пути в гостиницу я поинтересовался у Алексея его впечатлением от Бабушкина. Сотоварищ хмыкнул:

– Князь Мышкин[14] какой-то. Данилов у него женщину перехватил, а тот стесняется в записке слово дурное сказать, мол, порочить покойного начальника против офицерской чести… При этом ставит под удар собственную служебную репутацию. Ну, не чистоплюй?

– Между прочим, по-человечески это ему, скорее, в плюс. А в целом?

Алексей сдвинул на затылок лёгкое кепи.

– В целом, офицер как офицер. Звёзд с неба не хватает, но исполнитель добросовестный. Всю жизнь будет исправным служакой и выйдет в отставку от силы капитаном. В общем, всё заурядно и тускло.

– А как же анонимка? Мол, Бабушкин страшный человек?

– Видали и пострашнее, – отмахнулся Алексей. – А вообще-то, если надо кого оклеветать, анонимка – милое дело.

Мнение Алексея, в общем, совпадало с моим. Но, в отличие от него, я склонен был относиться к неподписанной записке серьёзно, хотя и не знал, как её трактовать.

Остаток вечера я провёл, сочиняя донесение Монкевицу о расследовании трагической гибели Данилова. Расписал схему преступления – заказчик, организатор, исполнитель. Указал, что, по собранным сведениям, убийство Андрея носит исключительно уголовно-бытовой характер, не связанный с исполнением служебного поручения в Царицыне.

Засыпал я в ту ночь долго и трудно. Причиной тому было слово «формуляр». По непонятной причине оно упрямо билось в подсознании, заставляя ворочаться с боку на бок.

Перед отъездом в Царицын я изучил ряд документов, среди которых был и служебный формуляр поручика Бабушкина. Обычный документ, и ничего тогда меня в нём не зацепило. А вот сейчас, когда вдруг вспомнил о нём – зацепило. Только я не мог сообразить, чем именно. Словно заклинило.