Усаживаясь в служебную пролётку, Подшибякин проворчал:

– Всё-таки мундир подтягивает и облагораживает. Как оденусь в штатское, так сразу чувствую себя разжиревшим обывателем.

Сменивший ради визита к «таганскому» пахану полицейскую форму на гражданский костюм Подшибякин преувеличивал. Даже в партикулярном[12] он выглядел вполне импозантно, хотя и не так браво. Что касается меня, то я форму и вовсе почти не ношу. Особенность службы такая.

По пути я сказал:

– Между прочим, Николай Трифонович, факт убийства Данилова Мишкой Рыбаком получил стороннее подтверждение.

– Каким образом?

Я сослался на мнение отставного следователя Маркина и коротко, без подробностей, рассказал о нашем неожиданном знакомстве. О версии насчёт Юлии Репиной, само собой, тоже умолчал.

Подшибякин насупился.

– Вот ведь сукин сын! Другого такого во всём городе нет – всюду без мыла пролезет… Хотя когда-то работал хорошо. Можно сказать, был у меня лучшим дознавателем.

– А почему выгнали, если не секрет?

– Ну, как сказать… Мы ведь когда-то в управлении служили все вместе, в одних чинах. Он, я и Соколов. Всех руководство хвалило, выделяло. А тут начальник управления на пенсию выходит. Могли вместо него назначить Маркина или Соколова, а вышло – меня. Вот Маркин мне этого и не простил. Соколов погрустил недолго и успокоился, а этот не-ет! – Подшибякин с досадой подёргал ус. – Человек-то с характером, а сделать ничего не может. Ясное дело, ожесточился. Начал мне при подчинённых перечить, своё мнение по делу и не по делу высказывать, порой и дерзить. Мстил в своём роде.

– Даже так?

– Именно что так. Ну, я знаете, тоже не ангел. Терпел какое-то время, а потом надоело. Присмотрелся к его делам и поймал на взятке. Опять же, любил Маркин рукоприкладствовать на допросах… В общем, вылетел Серёжа, свет Аполлинарьевич, из управления. Спасибо, что без скандала – пожалел я его.

Я чуть не засмеялся.

– Очень интересно! А знаете, он тоже считает, что вы взяточник.

Достав платок, Подшибякин вытер лоб и взглянул на меня искоса.

– А хоть бы и так? – спросил неожиданно.

– Да помилуйте! – запротестовал я, чувствуя неловкость (дёрнул меня чёрт процитировать Маркина!). – Мне до этого никакого дела нет. Просто к слову пришлось…

– Ерунда, – отмахнулся Подшибякин, пряча платок. – И так в городе судачат, на какие, мол, шиши полицмейстер отгрохал двухэтажный каменный дом. Не купец, не промышленник, а поди ж ты! Беру, грешен, – добавил он с оттенком вызова, понизив голос. – На моём месте не брать – себя не уважать. Сами несут.

– И не боитесь? – спросил я невольно.

– Не боюсь! – отрезал Подшибякин. – Во-первых, беру с разбором – не у каждого. У душегуба или злодея, к примеру, не возьму, сколько ни даст. А во-вторых, по совести беру.

– Это как же?

– В меру! – невозмутимо сказал полицмейстер, подняв палец.

Непрошенная исповедальность Подшибякина слегка покоробила, но, в общем, разговор складывался любопытно.

– В меру, говорите? А что это меняет? – поинтересовался я.

– Ну, Виктор Петрович! Да если бы в России каждый брал в меру, империя давно расцвела бы!

– Вы полагаете?

– Даже не сомневайтесь! – Голос полицмейстера стал мечтательным. – Да у нас тогда бы в каждом пруду пароходы плавали! На полях вместо пшеницы сразу караваи росли! В крестьянских избах ватерклозеты шумели. Эх! А так… – Он махнул рукой.

– А коли берут не в меру, то на пароходы с ватерклозетами не хватает? – догадался я не без иронии.

– То-то и оно, что не хватает. Люди гребут под себя и берегов не видят. А того не помнят, что кроме своего кармана есть ещё общественный. Вот он-то сплошь и рядом пустой!

Удивительна и в чём-то забавна была простодушная философия этого далеко не простого человека. Дают – бери, но в меру! Полагая, что поступает правильно и по совести, живёт без моральных терзаний и душевных морщин. Ещё и об общественном благе печётся. И герань свою любит нежно… При этом вполне исправный службист и дело своё делает хорошо. Вот уж точно, что намешано в каждом человеке и тёмного и светлого.

За разговором переехали мы Астраханский мост через полноводную Царицу и углубились в южную часть города. Добротные одно– двухэтажные дома постепенно сменились неказистыми хибарами, которые назвать домами было можно только с большой натяжкой.

– Остен-Сакен бьётся, как рыба об лёд, а город всё никак не обустроит, – с досадой говорил Подшибякин, глядя на окружающие виды. – Денег в казне нет! В сущности, более-менее хорош лишь центр Царицына. Всё остальное – дома и домишки без дорог, без освещения, без канализации. А сколько самовольной застройки! Это же трущобы! Тут вам и антисанитария, и болезни, и преступность.

Пожалуй, насчёт трущоб полицмейстер всё же преувеличил. Видывал я настоящие трущобы – московский Хитров рынок или Вяземскую лавру у Сенной площади в Санкт-Петербурге. Хотя, конечно, улочки с узкой проезжей частью, на которых плюгавые постройки лепились одна к другой, выглядели безобразно. Утопали они, к тому же, в грязи и конском навозе – не продохнуть.

Вот на одной из таких улочек с официальным названием улица Заозёрная располагалось гнездо «таганов» – трактир «Зайди опрокинь» или, как его именовали без затей, «У Силантия». Было это двухэтажное бревенчатое строение с мутными окошками, грязным крыльцом и потемневшей от времени и дождей вывеской. Вывеска изображала гранёный стакан в компании с ломтем чёрного хлеба и солёным огурцом.

– Классический босяцкий кабак, – прокомментировал Подшибякин, вылезая из пролётки. – На первом этаже пьют, на втором любятся.

– Так тут ещё и публичный дом?

– Обязательно. Наверху номера с девками. Плати и пользуйся.

Заведение встретило удушающим запахом дешёвой кухни, грубой сивухи и немытых человеческих тел. Несмотря на ранний час, свободных столов почти не было. Под низким потолком клубился табачный дым. Прокуренную атмосферу сотрясал ядрёный мат. За стойкой зевал мордоворот в серой сатиновой рубашке с пуговицами, оторванными через одну.

Навстречу нам метнулся расторопный половой.

– Добрейшего утречка, господа хорошие! – пропел он с полупоклоном, приторно улыбаясь. – Чего угодно? Покушать, водочки выпить? Коньячок али наливочка тоже найдутся!

– Угодно нам, любезный, с Силантием Ивановичем повидаться, – сказал Подшибякин тихо и значительно. – Разговор у нас к нему. Сделай одолжение, позови. Или скажи, куда пройти.

С этими словами что-то сунул в руку парню. Тот мигом посерьёзнел.

– Силантий Иванович сейчас отъехали по делам, но скоро будут. Присядьте пока, обождите.

Усадил нас за свободный стол у окна, предварительно вытерев его полотенцем, болтавшимся через руку. Принёс чаю с баранками. Чай на удивление оказался пристойным. Не иначе, расстарались специально для нас – и одеты чисто, и с делом к пахану приехали. Ну, ждать так ждать. Прихлёбывали чай, грызли баранки, приглядывались к обстановке. Обстановка в лице пивших и закусывавших босяков приглядывалась к нам. Уж очень мы своим приличным видом выделялись.

Между тем, за одним из соседних столов разворачивалась душераздирающая сцена.

– Митрий, друг! – воззвал к половому босяк в живописных обносках. – Принеси водочки, а? Душа после вчерашнего горит!

– Заплатишь – принесу, – ответил половой равнодушно.

– А ты в долг принеси!

– Так ты уже неделю в долг пьёшь. Кредит закончился!

– Митрий! Ну что ты за человек такой! Схожу завтра на дело и всё отдам!

– Вот и хорошо, вот и сходи, а то уже который день в заведении штаны просиживаешь, – одобрил половой. – Вернёшься, долг отдашь и тогда хоть залейся! А пока нету больше кредиту!

Мордоворот из-за стойки добавил:

– Нет денег – сиди дома, пьянчуга. Хотя какой у тебя дом…

Оборванец принялся клянчить деньги у сидевших рядом босяков. Те отрицательно качали головами и убирали свои бутылки подальше. Наверно, им тоже задолжал.

Тогда страдалец обратил красные от беспробудного пьянства глаза в нашу сторону. Выбрался из-за стола и приблизился неуверенной походкой.

– Господа хорошие, помогите целковым али хоть полтинничком! – воскликнул хрипло со слезой в голосе. – Не дайте рабочему человеку с похмелюги окочуриться! На косушку[13] только и прошу!

Подшибякин окинул просителя критическим взглядом.

– Ты, парень, на рабочего похож примерно, как на китайского богдыхана, – заметил он лениво. – У меня лишних нет. Ступай себе!

Некоторое время босяк тупо соображал, что к чему. Потом до него дошло, что здесь не подают. И стало ему от этого обидно до невозможности, аж побагровел.

– Ах ты, паскуда гладко бритая! – взревел он в порыве тоскливой ярости. – Все слышали, мужики? Он меня китаёзой обозвал! Узкоглазым, стало быть! Держите меня семеро!

С этими словами босяк одной рукой вознамерился опрокинуть наш стол, а другую сунул в карман штанов. Возможно, хотел достать нож.

Подшибякин досадливо вздохнул. Жестом предложил мне оставаться на месте. Привстав, опустил тяжёлый кулак на кудлатую голову дебошира. Проводил взглядом падающее тело.

В кабаке стало тихо. С пола, где слабо ворочался пострадавший, донеслось тихое: «Ой, б…!» Подшибякин как ни в чём не бывало подлил себе горячего чаю. Я буквально кожей почувствовал, сколько недобрых взглядов скрестилось на нас, и мимолётно восхитился спокойствием полицмейстера.

Из-за соседнего стола медленно поднялся детина – косая сажень в плечах.

– Эй, ты, чувырла! – сказал громко. – У нас так не принято! Пришёл незнамо кто, незнамо откуда и давай кулаками махать! Ты кто такой вообще? Какой масти? А ну, обзовись!

Возглас «Наших бьют!» ещё не прозвучал, но уже подразумевался.

– Мою масть тебе лучше не знать, – сообщил Подшибякин с ледяной улыбкой. – А то, не дай бог, приснится.

– Чего?

– Целее будешь, говорю. Сиди себе и сопи в дырочки. Ты меня не трогаешь – я тебя.

– Ты ещё угрожать? – зарычал детина, поднимая пудовые кулаки. Кабацкий люд поддержал злыми криками: «Верно Макар говорит… мать!» «Щас рыло начистим… мать!» «Хрен ли на них смотреть… мать!» И так далее.

К детине быстро подошёл половой.

– Ну, чего разорались! – сказал громко. – А ты, Макар, не замай. – Это уже детине. – Силантия Ивановича люди ждут. Приехали по делу. Обидишь, не дай бог, Силантий Иванович по головке не погладят. – Он пнул сапогом валявшегося на полу оборванца. – А ты чего тут разлёгся? Получил по голове и будет с тебя! Пулей отсюда!

В этот момент в трактир вошёл немолодой человек в сопровождении трёх громил. Крики стихли. Половой вытянулся в струнку и без нужды перебросил полотенце с левого локтя на правый. Детина, почесав затылок, сел на место. И даже лежавший босяк сделал попытку отползти в сторону.

Человек быстрым взглядом окинул помещение.

– Что тут у вас происходит? – спросил негромко. Однако все услышали. – Митрий, доложи обстакановку.

Так и сказал – «обстакановку». Это, видимо, был местный юмор с учётом специфики заведения.

– Да тут, Силантий Иванович, нескладуха вышла, – заблеял половой. – К вам, изволите видеть, какие-то господа по делу приехали. Так и сказали со всем уважением, мол, к Силантию Ивановичу по делу. За стол сели, я им самовар принёс. Сидят, пьют чай, ждут – всё чин чином. А тут Коська (снова пнул злосчастного босяка) к ним пристал, как репей. Дайте на водку, а то, дескать, за себя не отвечаю! Ему по-хорошему говорят, уйди, мол, не мешай чай пить. А тот не унимается…

– И что?

– Да вот этот господин (половой с полупоклоном указал на Подшибякина) ему по голове разок двинул, тот и с копыт. Лежит вот, встать не может.

– С этим ясно… А ты, Макар, чем недоволен? Чего на людей рот раскрыл?

Под взглядом человека детинушка съёжился и даже побледнел рябым лицом.

– Да я что, Силантий Иванович, я ничего. Я так, за Коську хотел вступиться. Обидно жа! Всего и делов – попросил на косушку, а теперь вот никак с пола не поднимется, да…

Человек вздохнул. Бросил короткий взгляд на одного из сопровождающих.

– Касьян! Возьми этого, – ткнул пальцем в Коську, – и выбрось на улицу. И чтоб неделю духу его тут не было! И к девкам не пускать. Митрий, проследи.

Чернобородый Касьян, похожий на гориллу, взял Коську за шиворот и, подняв без видимых усилий, вынес за порог. Судя по долетевшему воплю босяка, ещё и наподдал сапогом.

– А тебя, Макар, штрафую, – продолжал человек, не повышая голоса. – На ближайшем деле поработаешь за так. Доля твоя обществу отойдёт. – Детина обхватил голову руками. – А всем остальным зарубку делаю… – Он окинул взглядом замерших босяков. – Если ко мне люди приехали по делу, значит, это нужные мне люди. Обижать их не могите. А кто обидит, того накажу – деньгами али бесчестием. Али тем и другим зараз. Ясно?

Кабак утвердительно зашумел.

Совершив суд и расправу, Силантий повернулся к нам.

– Прошу ко мне, господа хорошие, – сказал степенно. – О делах покалякаем, чайку попьём. А будет желание – чего покрепче.

Мы пошли за Силантием. Оказалось, что дверь в углу зала ведёт на чистую половину трактира. Как я понял, была там квартира хозяина с отдельным входом, состоявшая из нескольких комнат, обставленных с мещанским шиком. Тут тебе и красная плюшевая скатерть на столе, и бархатные гардины, и граммофон с трубой на массивной тумбе, и подвешенная к потолку клетка с канарейкой, и этажерка с фарфоровыми безделушками.

Уселись. По знаку Силантия дородная краснолицая женщина – то ли жена, то ли домоправительница – проворно украсила стол самоваром, вазочками с вареньем и блюдечками со сладостями и сдобой. Появилась и бутылка коньяку с хрустальными рюмками.

– Прошу, – сказал Силантий, указывая радушным жестом на угощение.

В домашней обстановке «таганский» пахан бандита вовсе не напоминал. Особенно после того, как извлёк из кармана и нацепил на нос очки с маленькими круглыми стёклами. То ли чтобы лучше нас разглядеть, то ли в знак готовности к серьёзному разговору. Среднего роста, плотный, лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородой, был он, как говорится, без особых примет. Тёмный пиджак, рубашка-косоворотка и плисовые штаны, заправленные в сапоги бутылками, дополняли мирный облик. Вот только противоречили этому облику холодные навыкате глаза, вроде бы ничего не выражавшие, но таившие в скучном взгляде настороженность и скрытую угрозу.

Подшибякин кашлянул.

– Ну, здравствуй, Силантий Иванович, – сказал нейтрально.

– И тебе не хворать, Николай Трифонович, – откликнулся в тон Силантий.

Собственноручно разлил чай. Пытливо посмотрел на Подшибякина.

– Смелый ты человек, господин полицмейстер, – заметил, как бы между прочим. – Заявился ко мне в гости без приглашения. Я-то ладно. А если бы кто-то из моих тебя узнал? Могли бы со всей дури обидеть до невозможности.

– Делов-то, – отмахнулся Подшибякин. – Мы с Виктором Петровичем сами кого хочешь обидим. Вон хоть Коську спроси.

Силантий смерил меня оценивающим взглядом.

– Познакомь, что ли, со своим сотоварищем.

– Виктор Петрович прибыл к нам из столицы из одного специального ведомства, – сообщил Подшибякин, с удовольствием отхлебнув чай. – Дело у него тут важное, серьёзное. Мы, собственно, по этому делу к тебе и приехали.

– Да ну? Неужто я, убогий, могу чем-то посодействовать высшим сферам? – спросил Силантий, не скрывая усмешки.

– Можешь, можешь…

Вытерев со лба пот, выступивший от горячего чая, Подшибякин наклонился к Силантию.

– Взяли мы третьего дня твоего пса-«мокрушника», Силантий Иванович. Мишку Рыбака, значит. Прямо с поличным взяли – пытался человека зарезать. Теперь не отвертится. Ну, да ты о том, конечно, уже знаешь…

– В первый раз слышу, – сказал Силантий равнодушно.

– Ой ли?

– А с чего это я должен знать? Мало ли кого ты берёшь – тебе за это жалованье плотют. У меня таких Мишек цельный трактир за стеной пьянствует, за каждым не уследишь.

Подшибякин погрозил пальцем.

– Не лукавь, Силантий Иванович, не лукавь. Мишек много, а Рыбак один. Твой главный доверенный убивец. Можно сказать, ходячая смерть. Как ты теперь без него злодействовать будешь – ума не приложу.

– А-а, – протянул Силантий. – Так ты мне посочувствовать приехал?

– Пока нет. Сочувствовать я тебе буду потом… если не договоримся.

Хозяйские глаза навыкате озадаченно моргнули.

– Что-то ты, Николай Трифонович, с панталыку меня сбиваешь, – сказал пахан с мягкой укоризной. – О чём нам с тобой договариваться?

– Вот! – произнёс Подшибякин, кивая удовлетворённо. – Прямо в корень спросил, Силантий Иванович! Голова! А я тебе отвечу, – он выдержал паузу. – Мы с Мишкой твоим очень хорошо побеседовали. Заметь, не про то дело, на котором его взяли. Там и так всё ясно. А говорили мы с ним про другие дела. И мы с тобой сейчас те другие дела тоже обсудим…

Силантий сделал решительный жест.

– Мне про того убивца знать ничего не надо, – сказал он жёстко. – О чём вы с ним говорили, меня не касается. Ты пей чаёк-то, Николай Трифонович, пей. Али коньячку соблаговолим?

– До обеда не употребляю. А чай у тебя хороший, вкусный. Ну, так вот. Из Мишкиных дел меня сейчас интересуют два…

Силантий вскинул руки к ушам, словно хотел их зажать.

– И слушать не желаю, – сказал, повышая голос. – Небось, страсти какие понарассказывал, убивец же! Мне это зачем? Я человек немолодой, нервами слаб, здоровьем трухлявый…

– М-да…

Подшибякин встал и прошёлся по комнате с таким видом, что со стороны и не понять, кто здесь хозяин – то ли он, то ли Силантий.

– Ну, что прикажете с ним делать, Виктор Петрович? – спросил полицмейстер с недоумением в голосе. – Пришли по-хорошему, ни разу не ударили, беседуем без протокола, а он ваньку валяет. Ну, надо ж – трухлявый он!.. – Повернулся к пахану. – Ты, Силантий, дурака из себя строить будешь на суде. Убивца своего, вишь ты, не признаёт… Нешто забыл, что мы с тобой знакомцы старые? Я про тебя много чего знаю. А что на свободе ты досель – мой грех, каюсь. Где доказательств нет, где руки не доходят. Но теперь могут и дойти. Мишка твой мне кое-что интересное шепнул…

Силантий прищурился.

– И что ж он такого интересного тебе шепнул?

– А шепнул он мне, что недели полторы назад по твоему приказу убрал двух людей. (Силантий высоко поднял брови.) Меня интересует один их них – Данилов его фамилия. А поскольку этого Данилова ты знать не знаешь и вражды никакой к нему не имеешь, то и выходит, что кто-то тебе его заказал. Заплатил, понятно. – Подшибякин говорил, понижая голос. – Вот ты мне имя заказчика сейчас назови, и мы с Виктором Петровичем откланяемся. И разговор наш похерим. А уж что с этим заказчиком делать – решим сами и на тебя нигде ссылаться не будем, – закончил Подшибякин почти шёпотом.

Некоторое время пахан сидел с непроницаемым лицом, глядя в пол. Потом поднял глаза. Откашлялся.

– А у тебя, Николай Трифонович, небось, документ какой-никакой имеется с Мишкиной подписью? – спросил невинно. – Мол я, такой-то, такого-то числа сего месяца по велению Полушкина Силантия Ивановича совершил смертоубийство… Так ты мне документик этот предъяви, а я почитаю внимательно.

– Опять дурака валяешь, Силантий, – откликнулся полицмейстер неодобрительно. – Кто ж такие вещи под протокол говорит? Сказано неофициально, и мы с тобой беседуем тоже неофициально. Так что давай по-хорошему: ты нам имя заказчика, а мы тебя оставим в покое. По крайней мере, по этому делу.

Вот тут Силантий натурально оскалился.

– По-хорошему, говоришь? – произнёс, вздыбливая бороду. – Может, ещё хочешь, чтобы я сам верёвку принёс и шею в намыленную петлю сунул, а тебе осталось только стул из-под меня вышибить по старому знакомству? – Он одним глотком допил чай. – Знать не знаю никакого Мишки и Данилова никакого не знаю – вот тебе моё слово! А кто и чего про меня худого бает, меня не касается. Я человек почтенный, трактир у меня, людей пою-кормлю.

Подшибякин задумчиво пригладил усы.

– Значит, не договоримся, – сказал то ли вопросительно, то ли утвердительно.

– Да я бы с дорогой душой, – заверил Силантий, прижимая руки к груди. – Ты ж полицмейстер, власть, а кто же с властью ссорится? Да только не о чем договариваться. Поклёпы это всё на меня, хула бездоказательная.

– Ну, гляди… трухлявый!

И такое ожесточение прорвалось неожиданно в голосе Подшибякина, что Силантий опешил.

– Ну, чего обиделся, Николай Трифонович, – сказал примирительно. – Сидим по-людски, чаи гоняем, а ты вдруг вызверился?

– Поехали, Виктор Петрович, – сказал полицмейстер, вставая и грохотом отодвигая стул. – Не хочет по-хорошему, будет ему по-плохому. – Ткнул пальцем в Силантия. – Да если б он знал, в какое дело влип!.. А то заказ выполнил, деньги пересчитал и думает, что всё в порядке.

Силантий насторожился.

– Что за дело такое? Куда я влип? – спросил невольно.

– Данилов, чтоб ты знал, человек был особый. И поручение здесь, в Царицыне, выполнял особое, государево. Виктор Петрович специально прибыл из столицы с полномочиями, чтобы разобраться, кто и почему его упокоил. Весь город перевернёт, а дознается. Так-то, Силантий. – Подшибякин осклабился. – Предупреди своих, чтобы передачи тебе носили исправно, а то отощаешь на казённых-то харчах. На этот раз я с тебя с живого не слезу, и не мечтай.

С этими словами он шагнул к выходу, и я за ним.

– Не докажешь! – каркнул в спину Силантий. Только не было в голосе уверенности.

Подшибякин резко обернулся.

– А действительно, – произнёс он с весёлой злостью. – Что время тратить на доказательства? И без них обойдёмся. (Я насторожился.) Ты, Силантий, сегодня после обеда никуда не отлучайся.

– Это ещё почему?

– Приедет к тебе проверка из городского санитарного управления и усиленный полицейский наряд. Будем твоё заведение закрывать.

– То есть как это закрывать?!

– Опечатывать. Всё честь по чести, по закону. Сколько можно людей пойлом своим травить? Это же чистая сивуха – одно название, что водка. Я уж про антисанитарию молчу. И девками твоими займёмся. Они там у тебя через одну больные, к бабке не ходи – клиентов заражают. В общем, Силантий, присмотри себе другую квартирку.

– С какого перепуга? Я к этой привык…

– Отвыкнешь. Считай, что заведения у тебя уже нет. Сначала закроем месяца на три, а там видно будет. – Подшибякин подмигнул пахану. – Но это так, для начала.

Силантий безмолвствовал. Похоже, такого поворота он не ожидал.

– А дальше возьму я тебя с твоей бандой под личный контроль, – продолжал полицмейстер с увлечением. – Всё управление задействую, но возьму. Своих сил не хватит, с уездным управлением договорюсь. Ты, Силантий, без моего ведома шагу не ступишь. Твоих людей брать будут за любой чих. Ни тебе дело провернуть, ни дань собрать с купцов и трактирщиков на своей территории… Заскучаешь ведь! Но и это не всё.

– Чего же ещё? – бесстрастно спросил Силантий, скрестив руки со стиснутыми кулаками на груди.

– Увидят через месяц твои соседи – да те же «балаганы» или «сенные» – что ослаб ты, и кинутся твои владения делить. А если сами не догадаются, найдётся кому подсказать. Ты бы и рад за кровное повоевать, но не можешь, потому как под моим полным контролем. А я тебе воевать не дам! И снится мне, Силантий, вещий сон, что стоишь ты на пепелище, разорённый до нитки, сирый и убогий, и копейки на старости лет со слезами на глазах считаешь, – закончил Подшибякин безжалостно. Подошёл к пахану. Взял за отворот пиджака, притянул к себе и посмотрел сверху вниз. – Нравится?

Силантий молчал. Прикинув ситуацию, я пришёл к выводу, что всё обещанное Подшибякиным вполне реально. И разорение пахана лишь вопрос недолгого времени – было бы желание. А желание у полицмейстера, судя по лицу, было непреклонное. Рассвирепел полицмейстер.

– Нет, – мрачно сказал наконец Силантий, не делая попытки вырваться.

– Вот и молодец! – просиял Подшибякин, убирая руку и даже разглаживая лацкан заботливо. – Ну, теперь-то договоримся, а? Назовёшь заказчика? Спрашиваю, между прочим, в последний раз.

– Назову, – отрубил Силантий. – Раз уж взял за кадык. Но только сразу скажу, Николай Трифонович, сильно ты удивишься.

– Ну, это мы посмотрим! Садитесь, Виктор Петрович. Нам с Силантием Ивановичем ещё беседовать и беседовать…

Трактир мы покинули через три четверти часа совершенно оглушённые. Во всяком случае, я.

Не соврал пахан. Имя заказчика напрочь выбило из колеи.

Невозможно поверить, но это была Юлия Репина.