Глава 38 Эрик ван Дерден

Эрик ван Дерден

— Нет, дрянь, — рычу раненым зверем. — Хочешь легко отделаться? Не получится! Ты будешь страдать в лишениях до конца своей никчёмной жизни. Увести!

— Я не виновата, Эрик! Любимый! — нечеловеческими усилиями тварь вырывается из рук конвойных и бросается мне в ноги.

Обнимает чёрные сапоги, тянется выше.

Смотрю на неё сверху вниз и едва сдерживаюсь, чтобы не со всей силы не бросить её в стену.

Дрянь.

— Я всегда… — всхлипывает она, — всегда любила только тебя. Со дня твоей свадьбы с Никой. Я… я увидела тебя в генеральском мундире и жалела, что ты не встретил меня раньше! Я боготворила тебя! Я пошла работать в вонючий архив только чтобы быть ближе к тебе…

Она приподнимается на коленях и хватается за полы моего мундира.

Идиотка.

— Охотно верю, — рычу в ответ, — что ты пошла работать в министерство, чтобы быть ближе к обеспеченным мужчинам.

— Нет! — слёзы катятся по её щекам. — только к тебе. Любимый!

— Довольно! — отпихиваю её ногой. Этерия валится на пол и громко всхлипывает.

— Ты жесток, Эрик! Я пожертвовала всем! Своим добрым именем, приятельскими отношениями с подругой, карьерой, семьёй ради тебя! Я не заслужила!

— Я сказал, довольно! — мой магически усиленный голос гремит под высокими потолками комнаты. — Твоя вина доказана. Впрочем, как и вина твоей бабки, и любовника. Все вы понесёте заслуженное наказание. Капрал! Уведите!

— Всё? — она судорожно сглатывает.

Её ещё секунду назад печальные глаза начинают нервно бегать из стороны в сторону.

— А ты думала, что я прощу предателей, которые чуть было не стали виновными в гибели Вероники? Твоя бабка отправится на каменоломни на границе с Карстаном, а твой учитель музыки и любовник Кристофер Ханс уже мобилизирован и отбыл в часть.

— Нет! — вот теперь на лице мерзавки проступают настоящие чувства. Страх, смятение и боль. Не за себя, не за потерянного ребёнка. А за того, кто был ей по-настоящему близок. За любовника. За тощего слюнтяя, кто вот уже почти пять лет жил за её счёт в столице и строил вместе с ней козни против меня и Ники. — Ханс не воин! Он музыкант! Чуткая натура. Он никогда не держал в руках ничего, опаснее ножа для фруктов.

— Тем хуже для него!

— Ты чудовище! — она дёргается в руках моих солдат. — Урод! Бессердечный монстр!

— Закончила? — выгибаю бровь.

— Нет! Ты никогда не будешь счастлив. Ты эгоистичное, жестокое чудовище. Тебе не нужна Ника или любая другая женщина. Тебя гложет не тоска. А ревность. Ты страдаешь не потому, что потерял жену, а потому что она досталась другому. Как только она снова окажется в твоих руках, ты снова её предашь. Да, я поила тебя зельями! Привязала к себе. Но ты сам хотел этого. Ты первый стал пожирать меня глазами. Ты сам стал раздевать меня взглядом и представлять, как имеешь во всех позах в кабинете и в архиве! Не думай, что как только ты расскажешь Нике о зельях, она тебя простит. Она никогда…

Делаю знак капралу и визжащую и упирающуюся Этерию вытаскивают из комнаты. Ещё несколько минут из-за закрытой двери раздаются её истеричные крики и проклятия. А потом всё затихает.

Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к самому страшному делу на сегодня, к колыбели.

Среди белоснежных рюшей лежит уродливое тельце того, кто мог бы быть моим ребёнком.

Заигрывания с магией крови не приносят ничего, кроме боли и ужаса.

Зачатый во грехе ребёнок мог бы быть счастливым, если бы его родители наступили на горло своим амбициям и расписались.

Синюшное тельце, слишком короткие ручки и ножки без пальчиков, личико, перекошенное от боли и уродства и за версту фонящее запрещённой магией, замешенной на крови.

Может, действительно Этерию и её бабку стоило казнить? Чтобы они больше никогда не смогли ходить по этой земле.

Отмахиваюсь от этой мысли. Нет! Пусть живут дальше и страдают отвергнутые, без магии и без рода.

— Генерал! — после короткого стука в комнату входит капрал.

— Что ещё? — морщусь при его появлении.

— Госпожа Роман отбыла. А к вам явился курьер со срочным донесением.

— Что в нём?

— Не могу знать. На конверте стоит магическая печать наивысшей степени важности! — капрал склоняет голову и передаёт мне письмо, написано слишком знакомым витиеватым почерком.

Сердце в груди пропускает удар.