ы расскажем здесь об одном приключении, которое произошло в Нарнии и Калормене, а также в землях, расположенных между ними. Это было в Золотой Век Нарнии, в дни Верховного Короля Питера, правившего страной вместе со своим братом и сестрами.

В то время далеко к юту от Нарнии, в обширной и могущественной стране Калормен, на берегу небольшого морского залива жил бедный рыбак по имени Аршиш, а вместе с ним мальчик Шаста, который считал его своим отцом.

Почти каждый день с раннего утра Аршиш отправлялся на лодке ловить рыбу, а после полудня запрягал в маленькую тележку ослика, грузил свой улов и отправлялся продавать его в селение, расположенное несколькими милями южнее залива. Если торговля была удачной, Аршиш возвращался домой в довольно хорошем расположении духа и почти не ругал Шасту. Но если день оказывался неудачным, то он принимался обвинять мальчика во всех своих бедах, а порою даже бил его. Надо сказать, придраться к Шасте было нетрудно, ведь в его обязанности входила уйма всяких дел: чинить и чистить сети, готовить ужин, убираться в доме — всего и не упомнишь. Что-нибудь обязательно оказывалось сделано не так, и повод наказать Шасту при желании всегда можно было найти.

Шасту совсем не интересовало селение, что лежало к югу от их жилища: Аршиш несколько раз брал его с собою, и мальчик уже знал, что там нет ничего привлекательного. Люди, которых он видел в деревне, были точь-в-точь такие же, как и его отец — в длинных грязных одеждах, деревянных башмаках с загнутыми кверху носками и тюрбанах на головах, бородатые, медлительные. Говорили они все время о вещах, которые Шасте казались донельзя скучными. Но вот местность на севере занимала его чрезвычайно — в ту сторону отец и сам не ходил, и ему строго запрещал. Поэтому, занимаясь починкой сетей, — а более нудной работы, по-моему, на свете не сыскать — он часто с тоской поглядывал на север. Но в той стороне виднелся лишь поросший травой склон, мягко поднимавшийся к дальнему гребню холмистой гряды. А за гребнем было пустое небо, по которому изредка пролетала какая-нибудь птица.

Иногда Аршиш ездил по делам в ту сторону, и тогда Шаста спрашивал его:

— О мой отец, что находится там, за холмами?

Если рыбак возвращался в скверном настроении (что бывало с ним частенько), ответом была увесистая затрещина да приказ заниматься своим делом. Когда же дела у Аршиша шли хорошо, он отвечал:

— О сын мой, не позволяй праздному разуму смущать твою душу бесполезными вопросами. Истинно сказал поэт: «Корень преуспевания — прилежание в делах, но если кто тратит время на расспросы о том, что его не касается, то правит корабль своей глупости прямо на скалу нищеты».

И Шаста понемногу уверовал: там, за холмами, расположено нечто приятно таинственное, но отец почему-то скрывает это от него. На самом же деле рыбак и сам не знал, что лежит дальше к северу. Но это его совершенно не занимало, у него был очень практичный склад ума.

Как-то возле их дома остановился ехавший с юга незнакомец. Он был совсем не похож на людей, которых Шасте доводилось видеть до сих пор. Ехал он верхом на статном, сером в яблоках, коне; хвост и грива коня развевались по ветру, а сбруя была инкрустирована серебром. Голову путника покрывал роскошный тюрбан, из середины которого выглядывал шлем. На всаднике была кольчуга, у пояса висела кривая сабля, на спине — круглый щит, усыпанный бронзовыми шишечками. Сам он был темнолиц, что, впрочем, совсем не удивило Шасту — весь народ в Калормене такой же. Но он поразился бороде незнакомца, выкрашенной в красный цвет и блестевшей от душистого масла. На голой руке незнакомца сверкал золотой обруч, и Аршиш сразу понял, что этот человек — тархан (так в Калормене звали самых знатных вельмож). Поэтому рыбак встал на колени и так низко наклонил голову, что борода его коснулась земли. Шасте он сделал знак проделать то же самое.

Всадник потребовал приюта на ночь, и, разумеется, рыбак не посмел ему отказать. На стол тархану подали лучшее, что нашлось в доме, но тот совсем не обратил на это внимания. Шасте — как всегда, если у рыбака были гости, — дали кусок хлеба и велели убираться из дому. В таких случаях он обычно шел к ослику, в его маленькое тростниковое стойло, и ложился там спать. Но сейчас спать было еще рано, и Шаста, кому никто не удосужился объяснить, как нехорошо подслушивать чужие разговоры, уселся возле двери и прижался ухом к щели, чтобы узнать, о чем же говорят взрослые. И вот что он услышал:

— Так вот, хозяин, — говорил тархан, — я хочу купить у тебя этого мальчишку.

— О господин мой! — произнес рыбак таким льстивым голосом, что Шаста сразу же представил себе, как алчно тот глядел при этом. — Есть ли на свете такая цена, которая вынудит твоего покорного слугу, хоть он и беден, продать в рабство единственное свое дитя, свою плоть и кровь? Разве не сказал поэт — и превосходно сказал: «Естественные узы сильнее всякого принуждения»? И еще он сказал: «Отпрыски драгоценнее алмазов»!

— Может быть, дело именно так и обстоит, — язвительно отвечал гость. — Но тот же поэт сказал не менее превосходную вещь: «Кто пытается обмануть разумного, тот заголяет свою спину для наказания»! Не отягощай свои старые уста заведомой ложью. Ясно, что этот мальчик не может быть твоим сыном, потому что лицо твое не светлее моего, а мальчик светлокожий и белокурый, как те прекрасные, но проклятые варвары, что населяют дальний север.

— Как хорошо сказал тот, — воскликнул рыбак, — кто изрек: «Щит предохранит нас от меча, но лишь око мудрости может отвратить от нас любую беду!» Ты прав, о гость мой! Узнай же, грозный мой гость, что по причине крайней нищеты не смог я вовремя взять жену, и поэтому у меня никогда не было своих детей. Но в тот самый год, когда наш могучий тисрок (да живет он вечно!) начал свое великое и благотворное царствование, в одну лунную ночь богам было угодно лишить меня сна. Я встал со своего ложа, вышел из этой лачуги и направился к взморью, чтобы полюбоваться луной, охладить тело и вдохнуть свежего воздуха.

И вот, подойдя к самой воде, я услышал плеск весел, а потом увидел, как лодка идет, пересекая залив, как раз к тому месту, где стоял я. Мне почудился чей-то слабый крик. Вскоре волны выбросили лодку на сушу. В ней не было никого, кроме неизвестного мне человека, изможденного голодом. Он оказался мертв, но тело его еще не остыло, из чего я заключил, что он умер всего несколько минут назад. Я увидел в лодке пустой бурдюк, в котором не осталось ни капли воды, а затем и ребенка, оказавшегося, к счастью, еще живым. «Несомненно, — сказал я себе, — этот несчастный потерпел кораблекрушение, и боги распорядились так, что он уморил голодом себя, дабы этот младенец не исчез с лица земли». И, памятуя, что боги рано или поздно вознаградят того, кто помогает бедствующим и нуждающимся, а также движимый состраданием — ибо слуга твой получил от природы нежное сердце…

— Можешь избавить себя от восхваления своей персоны, — прервал его тархан. — Все знают, что ты успел уже десятикратно возместить расходы на пропитание ребенка, заставив его работать на себя с утра до вечера. Поэтому скажи мне сразу, какую цену ты за него просишь, потому что я уже устал от твоего празднословия.

— Ты сам только что мудро сказал, господин мой, — отвечал Аршиш, — что своей работой мальчик приносит мне большую пользу, не поддающуюся оценке в деньгах. И я не могу не принять это в расчет, назначая цену. Если я продам мальчика, мне, конечно, придется либо купить, либо нанять другого, который будет выполнять его работу…

— Я дам тебе за него пятнадцать полумесяцев, — сказал тархан.

— Пятнадцать! — вскричал Аршиш, а потом послышался звук, напоминающий нечто среднее между хныканьем и визгом. — Пятнадцать — за опору моей старости, за радость моих очей! Ты просто смеешься над седой моей бородой! Даже тархану это не позволено! Моя цена — семьдесят!

Тут Шаста поднялся и, ступая на цыпочках, пошел прочь. Все, что его интересовало, он уже узнал, а как торгуются, он не раз наблюдал в деревне и догадывался, что будет дальше. Аршиш, конечно, продаст его за сумму, намного большую, чем пятнадцать полумесяцев, но намного меньшую, чем семьдесят. Он считал, что рыбаку и тархану понадобится не меньше часа, чтобы прийти к окончательному соглашению.

Только не думайте, будто Шаста чувствовал то же, что и вы, довелись вам вдруг узнать о замыслах ваших родителей продать вас в рабство какому-то незнакомцу. Во-первых, его жизнь и так мало отличалась от рабской, ведь он был уже достаточно большим и все понимал. Во-вторых, он мог надеяться, что великолепный всадник на могучем коне будет обращаться с ним лучше, чем Аршиш. Кроме того, подслушав рассказ о том, как его нашли в лодке, он испытал сильное волнение и даже некоторое облегчение. Ему часто бывало очень грустно оттого, что он не чувствовал никакой любви к старому рыбаку. Между тем он знал: хорошие дети должны любить своих родителей. А теперь оказалось, что они с Аршишем даже не родственники. Это сняло с его души огромную тяжесть.

— Значит, я могу оказаться кем угодно! — думал он. — Может быть, я сын какого-нибудь тархана или сын тисрока (да живет он вечно!), или даже бога!

Он стоял перед домом на заросшей травой площадке и размышлял о своей участи. Быстро сгущались сумерки, на небе появилось несколько звездочек, но запад еще сохранял следы недавнего заката. Неподалеку конь чужеземца, привязанный длинным поводом к железному кольцу в стене, щипал траву. Шаста, проходя мимо, похлопал коня по шее. Тот продолжал пастись, не обращая на мальчика никакого внимания.

Но тут мысли Шасты приняли несколько иное направление.

— Хотел бы я знать, что за человек этот тархан, — проговорил он вслух. — Вот было бы славно, окажись он добрым. Я знаю, что в домах больших вельмож некоторые рабы почти ничего не делают. Они только носят красивые одежды и каждый день едят мясо. А может быть, он возьмет меня с собою на войну, и там я спасу ему жизнь. За это он, конечно, меня освободит или даже усыновит, подарит мне дворец, карету и полное воинское снаряжение. Хотя он может оказаться человеком жестоким, просто ужасным. Возьмет закует меня в кандалы и пошлет работать в поле. Вполне возможно, а кто ему запретит? Как бы узнать это наверняка? Готов спорить на что угодно, этот конь все знает, вот только рассказать мне ничего не может…

Конь поднял голову. Шаста погладил его гладкую, будто атласную, морду и сказал:

— Если бы ты, дружище, умел говорить!

И тут ему показалось: он спит и видит сон, потому что конь произнес вполне отчетливо, хотя и очень тихо:

— Я умею…

Шаста, как зачарованный, глядел в огромные глаза Коня, и его собственные глаза от удивления стали почти такими же большими.

— Как же ты научился говорить? — воскликнул он.

— Тише! Зачем кричать? — остановил его Конь. — Кто научил… Там, где я родился, почти все животные — говорящие.

— Где же это? — спросил Шаста.

— В Нарнии, — произнес Конь. — В счастливой стране Нарнии — в краю поросших вереском гор, чистых полноводных рек, извилистых долин, мшистых пещер и горных лугов, в краю густых лесов, наполненных звоном молоточков гномов… А какой в Нарнии душистый воздух! Один час жизни там лучше, чем тысяча лет в Калормене!

И он закончил свою речь тихим ржанием, очень похожим на вздох.

— Как же ты попал сюда? — спросил Шаста.

— Меня украли или, если тебе это больше нравится, взяли в плен, — отвечал Конь. — Я был тогда всего лишь глупым жеребенком. Мать предупреждала меня, чтобы я не забредал на южные склоны гор, в Арченланд, но я ее не слушался. И, клянусь Гривой Льва, поплатился за свою дурость. Уже много лет провел я в рабстве у людей, скрывая от них истинную свою природу и притворяясь таким же бессловесным и неразумным, как их кони…

— Но почему же ты сразу не сказал, кто ты такой?

— Даже с самого начала я не был настолько глуп. Стоит людям узнать, что я умею говорить, и они начнут показывать меня на ярмарках и сторожить тщательнее, чем обычно. И тогда пропадет единственная моя надежда на избавление.

— Но почему… — начал было Шаста, но Конь прервал его.

— Подожди, — сказал он. — Нам нельзя тратить время на праздные расспросы. Ты хотел узнать о тархане, моем хозяине. Так вот — он плохой человек. Со мною он обращается вполне сносно, потому что такой хороший боевой конь, как я, стоит очень дорого. У него хватает ума не губить меня скверным обращением. Но вот с людьми… Тебе лучше умереть сегодня ночью во сне, чем войти рабом в дом этого человека…

— Тогда я убегу, — пробормотал побледневший Шаста.

— Да, это будет лучше, — согласился Конь. — Но почему бы тебе не убежать вместе со мной?

— А ты тоже хочешь бежать? — спросил его Шаста.

— Да, если ты согласен бежать вместе со мною, — отвечал Конь. — Это редкая удача для нас обоих. Ты же понимаешь, если я убегу без всадника, всякий, кто меня увидит, подумает: «Это потерявшийся конь» — и начнет меня сразу же ловить. А если со мною будет всадник, у меня появится шанс пройти через всю их страну. Поэтому ты можешь очень помочь мне. Но если ты убежишь один, подумай, далеко ли ты уйдешь на этих твоих нелепых человеческих ногах (глупее ничего не придумаешь — вот что я думаю о таких ногах)… Тебя нагонят и поймают в два счета. Но со мною ты уйдешь от любой погони. Значит, я могу помочь тебе. Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

— Конечно, — сказал Шаста. — Я часто езжу верхом на нашем осле…

— Верхом — вот на нем? — фыркнул Конь с выражением крайнего презрения. И он хотел еще что-то добавить, но вместо слов у него получилось резкое, отрывистое ржание. — Это ты называешь — верхом! Йо-го-го-го!

Говорящие Лошади, когда сильно рассержены, всегда начинают говорить с сильным лошадиным акцентом. Успокоившись, Конь продолжал:

— Короче говоря, ездить верхом ты не умеешь. Это серьезное препятствие для наших планов. Когда мы отъедем подальше, мне придется научить тебя этому. Но, надеюсь, хоть падать-то ты можешь?

— Ну, упасть сумеет каждый, — сказал Шаста.

— Нет, я спрашиваю не о том, сумеешь ли ты свалиться на землю. А о том, сумеешь ли ты потом встать сразу на ноги, не реветь, и снова влезть, и снова упасть, и снова встать и влезть, и не бояться, что упадешь снова?

— Я… я постараюсь, — неуверенно промямлил Шаста.

— Бедный детеныш! — сказал Конь уже мягче. — Я и забыл, что ты еще жеребенок! Со временем я сделаю из тебя превосходного наездника… Но вернемся к нашему теперешнему положению. Нам нельзя пускаться в путь, пока те двое, в хижине, не уснут. Чтобы не тратить время понапрасну, обговорим наши планы. Мой тархан сейчас держит путь на север, к огромному городу, который они называют Ташбаан, ко двору их тисрока…

— Послушай, — Шаста был поражен тоном, каким Конь произнес это слово. — Ты забыл добавить: да живет он вечно!

— Зачем? — возмутился Конь. — Я — свободный нарнианин, почему же я должен говорить так, как говорят рабы и дураки? Я же не хочу, чтобы он жил вечно, и знаю, что не будет он жить вечно, желай я ему это или не не желай… А ты, как я вижу, тоже с нашего вольного Севера, поэтому пусть в наших беседах с тобой больше не будет этого рабского южного языка!.. Так вот, как я уже сказал, мой хозяин держит путь на север, в Ташбаан.

— Значит, нам лучше бежать на юг?

— Ни в коем случае, — отрезал Конь. — Видишь ли, он считает, что я такой же немой и неразумный, как все их кони. А если бы я и в самом деле был таким, то, оказавшись на воле, я пошел бы назад, домой, к своему стойлу в своей конюшне — то есть к его дворцу, который к югу отсюда, в двух днях пути. Ему никогда не взбредет в голову, что я могу сам отправиться на север. Ну, а если не найдет меня дома, то решит, что кто-то из той деревни, что мы недавно проехали, выследил и украл меня.

— Уррра! — воскликнул Шаста. — Значит, на север! Всю жизнь меня тянуло на север!

— Разумеется, — ответил Конь. — Так и должно было быть. В тебе говорила вольная кровь северянина. Только не надо так громко кричать об этом… Впрочем, мне кажется, им уже пора заснуть.

— Я подкрадусь и гляну, — сказал Шаста.

— Хорошая мысль, — одобрил Конь. — Только осторожнее, чтобы не заметили.

Теперь уже совсем стемнело, и воцарилась тишина, нарушаемая только плеском воды у берега. Но Шаста почти не замечал этого шума, так как тот преследовал его день и ночь, всю жизнь. Он подошел к дому и увидел, что света уже нет, а когда прислушался, то не различил ни звука. Он свернул за угол, к единственному окошку, и, спустя минуту, уловил знакомый звук — громкий, с присвистом храп старого рыбака. С каким-то странным весельем мальчик подумал, что если все сложится хорошо, никогда уже больше не услышит он этого храпа. Затаив дыхание, Шаста прокрался по траве назад, к стойлу ослика. Сейчас он почувствовал и некоторую грусть, но радость была все-таки сильнее. Он нащупал на стене стойла место, где был спрятан ключ. Отпер дверь, нашел в темноте седло и другое убранство Коня, оставленное хозяином на ночь в стойле. Нагнувшись, мальчик поцеловал ослика в нос.

— Прощай, — сказал он. — Жалко, что нельзя взять тебя с собою.

— Ну, наконец-то, — успокоился Конь, когда Шаста вернулся к нему. — А я уже начал думать, не вышла ли какая-нибудь заминка.

— Я забрал из стойла твои вещи, — сказал Шаста. — Объясни, как их надеть на тебя?

За несколько минут мальчик снарядил Коня, причем он больше всего боялся нечаянно звякнуть сбруей, а Конь все время приговаривал:

— Эту подпругу надо затянуть потуже… Застегни ее на пряжку, она должна быть где-то ниже… Подтяни стремена покороче, себе по росту…

Когда приготовления закончились, Конь добавил:

— А теперь запомни: удила, так и быть, пусть останутся — но только для видимости. Все равно ты не умеешь ими пользоваться. Привяжи их сразу к луке седла… Да не затягивай, сделай свободнее, чтоб ничто не мешало мне поворачивать голову… И ни в коем случае не прикасайся к ним!

— Тогда зачем же они? — удивился Шаста.

— Для того, чтобы направлять меня, — отвечал Конь. — Но в нашем путешествии я сам буду решать, куда нам идти, поэтому держи руки от них подальше. И еще — прошу тебя, не хватайся за мою гриву.

— Но как же так, — растерянно сказал Шаста, — если нельзя держаться ни за удила, ни за гриву, как же мне тогда усидеть?

— Держись руками за свои колени, — посоветовал Конь. — Сожми коленями мои бока со всей силой, какая у тебя найдется, а сам сиди прямо, как палка. Кстати, что ты там делаешь со шпорами?

— Привязываю к пяткам — что еще с ними можно делать?

— Будет лучше, если ты их сразу снимешь и положишь в седельную сумку. Когда приедем в Ташбаан, продай их… Готово? Ну, думаю, теперь тебе можно садиться на меня.

— Ой! Какой ты страшно высокий! — сказал Шаста, когда к нему вернулось дыхание после первой неудачной попытки.

— Не забывай, что я Конь, — услышал он в ответ. — Если бы кто-нибудь увидел, как ты на меня взбираешься, он бы в темноте решил, что я стог сена… Ну, на этот раз было чуть получше… А теперь сядь прямо и не забывай о коленях… Святые небеса! Не смешно ли — Конь, который вел конный полк в атаку и выигрывал гонки, заполучил себе в седло такой вот мешок с картошкой! Но, как бы там ни было, нам пора уходить отсюда.

И он тихонько не то заржал, не то хихикнул, и не совсем уж неласково.

Так началось их ночное путешествие. Сначала они предприняли массу предосторожностей: направились прямо на юг и прошли от избушки рыбака до небольшой речки, впадавшей в море. Там Конь постарался оставить в прибрежной грязи несколько совершенно отчетливых отпечатков копыт, да так, чтобы всем было ясно: конь шел на юг. Затем беглецы пошли вброд через речку, но, дойдя до середины, повернули вверх по течению и так продвигались по реке, пока не поднялись на сотню ярдов выше того места, где был дом. После этого они присмотрели на берегу местечко, покрытое твердой галькой, — там не могло остаться следов. И только тогда выбрались на берег. Потом, не убыстряя шага, Конь с Шастой направился на север и так шел до тех пор, пока все, что составляло мир мальчика: дом, дерево, стойло ослика — не потонуло в серебристом мраке летней ночи.

Они поднимались все выше и выше по склону и оказались на самой вершине гребня — того самого гребня, на котором заканчивался известный Шасте мир. Но сейчас Шаста не видел там ничего, кроме серого степного пространства, поросшего травой. Оно, казалось, было бесконечным — дикое, пустынное и привольное.

— Слушай, — предложил Конь, озирая степь, — тебе не кажется, что это самое подходящее место для того, чтобы удариться в полный галоп?

— Ой, не надо, пожалуйста! — взмолился Шаста. — Потом… как-нибудь… Я не знаю… и, простите меня, Конь, я не знаю, как вас зовут?

— Брихи-хинни-бринни-хухи-хах, — отвечал Конь.

— Мне это ни за что не выговорить, — сказал Шаста. — Можно я буду звать тебя Бри?

— Ну, если это все, на что ты способен, — зови, что тут поделаешь, — разрешил Конь. — А как мне называть тебя?

— Меня зовут Шаста.

— Хмм, — фыркнул Бри. — Такое имя действительно сразу не выговоришь… Но вернемся к делу. О галопе. Да будет тебе известно, что он переносится намного легче, чем тряская рысца… хотя бы потому, что ты не сможешь встать, а следовательно, упасть. Сжимай коленями мои бока, гляди все время прямо между моими ушами. И ни в коем случае не смотри на землю. Готов? Тогда — Нарния и Север!