ыл уже почти полдень, когда Шаста проснулся от прикосновения чего-то теплого и мягкого. Открыв глаза, он сразу же увидел длинную лошадиную морду, которая почти касалась его лица губами и носом. Он вспомнил удивительные события минувшей ночи и попытался сесть. И сразу же застонал.

— Ой, Бри! — произнес он прерывающимся от боли голосом. — Я все себе стер. Все. Мне с места не сдвинуться.

— Доброе утро, малыш, — приветствовал Бри. — Боюсь, что действительно ты чувствуешь себя… хмм… немного окостенело. Не от падений. Ты упал всего каких-то десять раз… ну, может, чуть побольше, не стану спорить… Но все обошлось. Просто прелесть какая мягкая и упругая трава — упасть на такую одно удовольствие. Только один раз я немного испугался за тебя — когда мы пробирались сквозь жесткий кустарник. Там на самом деле могло кончиться скверно. Нет, ты чувствуешь себя разбитым от самой езды. Поначалу она дается трудно… Ты собираешься завтракать? Я свой уже закончил.

— Ну его, этот завтрак, и все остальное тоже, — простонал Шаста. — Говорю тебе, не могу двинуть даже пальцем.

Но Конь продолжал легонько подталкивать его мордой и копытом, так что Шасте волей-неволей пришлось встать на ноги. Он огляделся: где же они находятся? За спиной у них была небольшая рощица, а прямо перед ними — покрытый травой и густо усеянный цветами склон, заканчивающийся обрывом. Снизу доносился шум волн, разбивающихся о камни. Так было море. Шасте никогда не приходилось видеть море с такой высоты, поэтому он даже не представлял, что оно такое огромное и может иметь сразу столько разных цветов и оттенков. Над морем кружили чайки, а от земли поднималось марево — день стоял ослепительно яркий и жаркий.

Но главное, на что обратил внимание Шаста, был воздух. Он долго не мог понять, чего же в нем не хватает, пока наконец не догадался: запаха рыбы. Потому что там, где прошла его жизнь, в избушке Аршиша и на дворе, среди растянутых сетей, все навек пропиталось запахом рыбы. А этот новый для него воздух был настолько свежим и чистым, что мальчик дышал полной грудью, а вся его прежняя жизнь показалась далекой и ненастоящей. На минуту он даже забыл о всех своих синяках и ушибах, о боли во всем теле и спросил:

— Бри, ты что-то говорил про завтрак. Или мне послышалось?

— Говорил, — отозвался Бри. — Поищи в седельной сумке, в ней что-нибудь найдется. Сумка вон там, на дереве — ты повесил ее туда прошлой ночью, точнее — нынешним утром.

Они обследовали седельную сумку и не без успеха. В сумке лежало жареное мясо (уже начавшее портиться, но самую чуточку), комок сушеных фиг, кусок зеленого сыра, небольшая бутыль с вином и кошелек с деньгами, в котором было около сорока полумесяцев — больше, чем когда-либо доводилось видеть Шасте.

Шаста осторожно сел, потому что все у него болело по-прежнему, прислонился спиной к дереву и взялся за жареное мясо. Бри, чтобы составить ему компанию, сорвал немного травы, потом вдруг застыл на месте.

— Ох! — произнес он набитым травой ртом. — Ведь свободный Говорящий Конь никогда не должен брать чужое, воровать. Но, я думаю, эту сумку с припасами мы можем взять. Ведь мы пленники. Нас без нашего согласия схватили и увезли в чужую страну. Мы бежим из вражеского плена. Значит, эта еда и деньги — военная добыча. Трофеи. Кроме того, не будь еды, чем бы я тебя накормил? Наверно, ты, как и все люди, не можешь есть природную пищу? Я имею в виду овес и траву.

— Не могу.

— А если постараться?

— Все равно. Мне не протолкнуть их в себя. И у тебя тоже ничего не получится, если ты попробуешь мою еду.

— Конечно. Вы, люди, едите просто очень странные вещи, если не сказать больше… Фррр!

Когда Шаста уплел свой завтрак (вкуснее ему не доводилось ничего пробовать), Бри сказал:

— А теперь мне надо немного поваляться на траве, перед тем как снова надевать это противное седло.

И он приговаривал: «Хорошо! Ах, как хорошо!» — опрокинувшись на спину, перебирая в воздухе всеми четырьмя ногами.

— Тебе надо бы сделать то же самое, Шаста, — наставительно добавил он. — Если бы ты знал, как это освежает и взбадривает все тело!

Но Шаста разразился громким хохотом, а когда смог сказать что-то членораздельное, заявил:

— Ну и потеха! Особенно когда ты вот так ездишь по траве на спине, копытами вверх! — и снова прыснул.

— Не понимаю, что тут смешного! — обиделся Бри.

Вдруг он резко перекатился со спины на бок, поднял голову и сердито поглядел на Шасту, задышав так, что бока у него заходили ходуном.

— Это действительно смешно? — спросил он, и в голосе его послышалась тревога.

— Ну да, — ответил Шаста. — А в чем дело?

— Я в первый раз подумал, а валяются ли так настоящие Говорящие Лошади? Как ты думаешь? Может быть, это всего лишь глупый, шутовской трюк, который я перенял у этих, бессловесных? Какой ужас, если, вернувшись в Нарнию, вдруг обнаружу, что я нахватался здесь всяких подлых, низменных, глупых привычек!.. Отвечай же мне, Шаста, только начистоту. Не щади моего самолюбия. Настоящие, свободные, Говорящие Лошади катаются на спине?

— Да откуда мне знать? Если тебе интересно мое мнение, пожалуйста. На твоем месте я бы не стал ломать над этим голову. До Нарнии надо сначала добраться, а там уж выяснять, что у них принято, а что не принято. Ты хоть знаешь туда дорогу?

— Дорогу я знаю лишь до Ташбаана. А дальше — смутно. Я знаю, что за Ташбааном начинается пустыня, как-нибудь через нее переберемся. За пустыней — Северные Горы. А там кого-нибудь спросим. Помни о том, что Нарния, — на Севере! И тогда нас ничто не собьет с дороги. Но, честно говоря, я буду рад, когда Ташбаан останется у нас позади. И мне, и тебе лучше держаться подальше от больших городов.

— Тогда, может быть, обойти и этот город?

— Не стоит. Обходя Ташбаан, придется забраться далеко вглубь материка, а там обжитые и густо населенные места, много дорог. Я там не бывал и тех дорог не знаю. Нет, нам надо держаться поближе к побережью. Тут лишь холмы и степи, и живут лишь овцы, кролики да чайки. Из людей мы встретим разве несколько пастухов… Кстати, раз уж мы заговорили о дороге, то почему бы нам не двинуться дальше?

Шаста последовал совету: оседлал Бри, забрался к нему на спину. Все тело мальчика немилосердно болело. Но Конь был добр с ним и все послеполуденное время шел тихим и ровным шагом. Начало смеркаться. По крутой тропке они спустились в долину и набрели на какую-то деревушку. Не доезжая до нее, Шаста спешился и пошел в деревню один, чтобы купить каравай хлеба, редиски и лука. Тем временем Конь легкой рысью обогнул деревню и встретил Шасту у противоположной околицы. Такую операцию они потом повторяли через ночь.

С каждым днем Шаста чувствовал себя лучше, мускулы его крепли, и он падал все реже и реже. Но Бри продолжал ворчать, что Шаста держится в седле, как мешок с мукой.

— Если бы нам нечего было бояться, — говорил он, — все равно бы я не посмел бы показаться на большой дороге — из-за стыда, мой юный друг. Мне пришлось бы сгореть со стыда!

Но несмотря на все эти попреки, Бри оказался очень толковым и терпеливым учителем. Нет лучшего наставника верховой езды, чем сам Конь. Шаста учился держаться и при рыси, и при быстрой рыси, и во время прыжков. Он мог усидеть в седле, даже когда Бри вдруг на полном скаку резко осаживал назад, резко кидался направо или налево — как, объяснял Бри, бывает в настоящем бою. Разумеется, Шаста просил Коня рассказать о войнах и битвах, где тот участвовал вместе со своим тарханом. И Бри вспоминал о стремительных маршах и переправах через быстрые реки, о молниеносных налетах и упорных боях между конными отрядами, в которых боевые кони дерутся так же, как и люди. Потому что все они как на подбор свирепые жеребцы, обученные кусаться, лягаться и послушно вставать на дыбы, когда требуется, чтобы при ударе меча или боевой секиры на противника обрушился не только вес всадника, но еще и вес лошади. Хотя Шаста готов был слушать эти рассказы целыми сутками, Бри порою отказывал ему.

— Не стоит много говорить об этом, малыш, — объяснял он. — То были войны тисрока, и я участвовал в них как раб, как бессловесная скотина! Если бы это были войны за Нарнию, где я сражался бы как вольный Конь, рядом с вольными своими соплеменниками! Вот о них стоило бы поговорить… Нарния и Север! Бра-ха-ха! Бро-хо-хо! — последние восклицания Бри звучали сигналом к галопу.

Так они путешествовали уже несколько недель и миновали столько мысов, полуостровов, бухт, речушек, рек и деревень, что Шаста уже давно сбился со счета. Их было больше, чем могла удержать его память. Холмистая степь осталась позади, и они пересекли бескрайнюю равнину, где иногда попадались рощицы. И вот как-то ночью они ехали по открытому месту, а в полумиле от них темнел лесок. Уже с час они шли тряской рысью, переходя время от времени на спокойный шаг, как вдруг Бри резко остановился.

— В чем дело? — удивился Шаста.

— Шшшш! — прошипел Бри, поворачивая к нему голову с прижатыми ушами. — Неужели еще не слышишь?

Послушав с минуту, Шаста сказал:

— Похоже, тут рысит другая лошадь, между нами и лесом.

— Да, тут есть другая лошадь, — согласился Бри. — И мне это не нравится.

— Может быть, то какой-нибудь фермер. Припозднился, а теперь спешит домой.

— Какой вздор! — возмутился Бри. — Крестьяне никогда так не ездят. И лошадь не крестьянская. Неужели ты не слышишь, как она идет? Это великолепная лошадь. И на ней настоящий наездник. И я скажу тебе, Шаста, кто они такие. Там, на опушке леса — тархан, и не на боевом коне — у нас шаг тяжелее. Это же чистокровная скаковая лошадь.

— А сейчас она, вроде бы, остановилась, — сказал Шаста, напрягая слух.

— Ты прав, — отвечал Бри. — А почему они остановились, как только услышали, что остановились мы? Шаста, мальчик мой, я уверен — кто-то сумел нас выследить…

— Что же нам теперь делать? — Шаста понизил голос до шепота. — Думаешь, они нас не только слышат, но и видят?

— Пока мы стоим, нас при таком свете не видно. Смотри! Появились тучи. Подождем, пока они закроют луну. Тогда мы изо всех сил поскачем направо, к берегу. Если всадник нас все-таки нагонит, мы спрячемся среди дюн.

Дождавшись, когда облака совсем закрыли луну, Бри сначала шагом, а потом легкой рысцой направился к берегу.

Облако оказалось больше, чем им представлялось поначалу. Вскоре стало совсем темно. И вот когда Шаста сказал себе: «Пора бы нам уже выехать в дюны» — впереди из темноты послышался звук, от которого сердце его чуть не оборвалось: протяжный, чуть хрипловатый рев, странно меланхоличный и, одновременно, дикий. Бри резко повернул назад и галопом понесся вглубь суши. Такого быстрого галопа Шаста еще не видывал.

— Кто это? — спросил Шаста прерывистым шепотом.

— Лев! — всхрапнул Бри, не поворачивая головы и не замедляя шага.

В течение какого-то времени не было ничего, кроме отчаянного галопа. Наконец они с шумом влетели в реку, оказавшуюся, по счастью, мелкой, но довольно широкой. На другом берегу Бри остановился. Шаста чувствовал, как Конь вспотел и весь дрожит мелкой дрожью.

— Вода может сбить зверя со следа, — сказал Бри, отдышавшись. — Теперь немного пройдемся шагом.

Они шли, и Бри тихонько говорил:

— Ах, Шаста, если бы ты знал, как мне стыдно! Стыдно за себя. Я испугался, как самый обычный, немой, калорменский конь! По-настоящему испугался. Значит, я чувствую не так, как подобает Говорящему Коню. Я совсем не думал ни о мечах, ни о пиках, ни о стрелах. Я ни о чем не думал, я не мог думать, пока рядом была эта тварь! Я оказался способным только кинуться наутек.

Спустя несколько минут он снова рванул галопом, потому что снова раздался тот же рев, только на сей раз слева.

— Их здесь двое! — простонал Бри.

Прошло несколько минут, и львы больше не подавали голоса.

— Ты не слышишь? — нарушил молчание Шаста. — Этот конь несется галопом. Почти рядом с нами. До него можно камнем добросить.

— Тем лучше! — задыхаясь, простонал на бегу Бри. — На нем тархан… у него есть меч… он нас защитит…

— Но, Бри! — воскликнул Шаста. — Попасть им в руки — не лучше, чем в когти львам… Мне… Тебя-то никто не догадается повесить за конокрадство!

Шаста понял, что боится львов не так сильно, как Бри. Но лишь потому, что еще не встречал этих грозных животных. А Бри с ними уже сталкивался.

Конь вместо ответа только фыркнул, но резко отклонился вправо от прежнего направления. Странно, но другая лошадь тоже отклонилась — только влево. Через несколько минут расстояние между ними заметно увеличилось. Но едва они отдалились друг от друга, как снова рыкнули львы — один справа, а в ответ ему, чуть ли не сразу, другой лев прорычал слева. Лошади повернули и понеслись навстречу друг другу. То же самое, по-видимому, сделали и львы. Они ревели попеременно справа и слева, и всякий раз все ближе и ближе. Похоже, каждый из них легко держался вровень с летевшей во весь опор лошадью. Потом небо как-то сразу очистилось от облаков, заблистал изумительно яркий лунный свет, и стало видно как днем.

Две лошади со всадниками мчались из последних сил шея к шее, колено к колену, как будто участвовали в каких-то скачках. Бри говорил потом, что с такой замечательной скоростью кони не бегали ни на одном состязании в Калормене.

Шаста решил, что он погибший человек. Его интересовало лишь, как расправятся львы с добычей: убьют сразу или будут играть долго, как кошка с мышкой, и много ли они нанесут им ран. В то же самое время (как ни странно, такое бывает со многими в самые ужасные мгновения) он замечал все. Он разглядел, что тот, другой всадник, совсем маленький, безбородый, тоненький и стройный, одет в кольчугу, ярко сверкавшую в лунном свете. В седле он держался великолепно.

Перед ними простиралась ровная сияющая гладь. И прежде чем Шаста сообразил, что это такое, послышался громкий всплеск, его окатило дождем брызг, а рот залило соленой водой. Сияющая полоса была длинным и узким морским заливом. Обе лошади поплыли, вода доходила Шасте до самых колен. Позади послышалось гневное рычание. Обернувшись, Шаста увидел страшную, огромную и лохматую тень, припавшую к земле у самой воды. Лев был один.

«Наверно, другой потерял след», — подумал Шаста.

Лев, по-видимому, решил, что из-за такой добычи не стоит мочить шкуру. Он стоял на берегу и, похоже, не собирался преследовать их. Две лошади бок о бок доплыли до середины залива. Был ясно виден противоположный берег. Тархан не промолвил ни слова. «Но он еще скажет, — думал Шаста, — как только выберемся. А что я ему буду говорить? Надо поскорее придумать какую-нибудь историю».

Вдруг Шаста услышал, что рядом с ним переговариваются двое.

— Ох, как я устала! — сказал один голос.

— Не делай глупостей, Хвин, — отвечал другой. — Держи язык за зубами!

«Я сплю, и мне все снится, — подумал Шаста. — Готов поклясться: другая лошадь тоже Говорящая!»

Лошади уже больше не плыли, а шли вброд. Было слышно, как вода ручьем стекает с их боков и хвостов и скрипит галька под восемью копытами. Они выбрались на другой берег залива. Тархан, к великому удивлению Шасты, совсем не спешил задавать вопросы. Он, кажется, даже не глядел на Шасту, а был занят тем, что всячески понукал свою лошадь идти дальше. Но Бри встал у них на пути.

— Бру-ху-хах! — фыркнул он. — А ну, постой! Я же слышал, как ты говорила! Здесь бессмысленно притворяться, сударыня! Я слышал, ты — Говорящая Лошадь. Такая же нарнианская Лошадь, как и я!

— Пусть даже она и Говорящая, тебе-то какое дело? — свирепо крикнул всадник, хватаясь за рукоять меча.

И этот голос тоже кое-что сказал Шасте.

— Да это всего-навсего девчонка! — воскликнул он.

— А тебя это не касается, девчонка я или нет! — еще свирепее огрызнулась незнакомка. — Ты-то сам всего лишь мальчишка! Грубый, грязный, нахальный мальчишка! Наверно, раб, укравший господского коня!

— Ну, видно, ты про это лучше знаешь! — сказал Шаста.

— Он не вор, маленькая тархина, — стал защищать его Бри. — Если и было какое воровство, то с большим основанием можно сказать, что это я украл его. И хотя нехорошо вмешиваться в чужие дела, неужели ты думаешь, что, встретив в чужой стране свою соплеменницу, я пройду мимо, даже не поговорив с нею? Ведь это же было бы неестественно.

— Я думаю, что не очень естественно, — согласилась с ним Кобыла.

— Ты поменьше давай волю языку, Хвин, — приказала девочка. — Смотри, сколько хлопот из-за твоей болтливости.

— Я ничего не знаю о ваших хлопотах, — сказал Шаста. — Если вам здесь не нравится, сматывайтесь отсюда, куда угодно. Мы вас удерживать не станем.

— Хотела бы я поглядеть, как вы нас удержите! — ответила девочка.

— До чего же вздорный и сварливый народ эти люди! — обратился Бри к Кобыле. — Хуже мулов. Давайте хоть мы постараемся быть чуточку благоразумнее. Полагаю, сударыня, что ваша история мало отличается от моей. Вы попали в плен в самом нежном возрасте, а потом провели годы рабства среди калорменцев, не так ли?

— Увы, сударь, все это слишком правдиво! — сказала Кобыла и меланхолично заржала.

— А теперь, судя по всему, побег?

— Скажи ему, Хвин, чтоб он больше думал о своих делах и поостерегся совать нос в чужие!

— Нет, Аравис, я не стану ему этого говорить, — сказала Кобыла, прижимая уши. — Этот побег не только твой, но и мой. Я уверена, что мы можем довериться такому благородному боевому Коню. Он нас не выдаст. Да, мы бежали и теперь стараемся достичь Нарнии.

— И мы, разумеется, стремимся туда же, — не заставил себя ждать Бри. — Я вижу, сударыня, что вы догадались о нашем побеге сразу. Да и как тут не догадаться: мальчик в лохмотьях едет (или старается ехать) на боевом коне, да еще в глухую ночь… И если мне позволят такую дерзость, то я скажу: когда высокородная тархина едет одна ночью, одетая в доспехи своего брата и очень озабоченная тем, чтобы все думали о своих делах и не задавали ей вопросов, то это вызывает подозрения. Но если я не прав, соглашусь всю жизнь называться капустной кочерыжкой.

— Что ж, вы угадали, — созналась Аравис. — Я и Хвин бежали. И пытаемся попасть в Нарнию. Что нам теперь делать?

— Почему бы нам не продолжить путь вместе? — спросил Бри. — Надеюсь, госпожа Хвин, вы не откажетесь принять мою скромную помощь и защиту во время путешествия?

— Почему ты все время говоришь с моей Лошадью вместо того, чтобы спросить меня? — возмутилась девочка.

— Извини меня, тархина, — ответил Бри (так же, как и Кобыла, прижав уши), — но все это калорменские речи. Я и Хвин — вольные нарнианцы. И если ты бежишь в Нарнию, то, вероятно, тоже хочешь стать вольной нарнианкой. В таком случае Хвин не может быть больше твоей Лошадью, потому что она с таким же основанием может называть тебя своей девочкой.

Девочка уже было открыла рот, чтобы возразить, но сдержалась. Очевидно, раньше она просто не задумывалась над такими вещами.

— И все-таки, — произнесла она после недолгой заминки, — я не думаю, что если мы дальше поедем вместе, то получим какие-то преимущества. Ведь нас могут быстрее заметить.

— Нет, — не согласился Бри.

А Кобыла поддержала:

— Ах, давайте поедем вместе! Так я буду чувствовать себя намного спокойнее. Ведь мы даже не уверены, той ли дорогой едем. Надеюсь, что такой опытный Конь знает намного больше, чем мы.

— Бри! — воскликнул Шаста. — Поедем одни. Ну их! Неужели ты не видишь, что они не хотят ехать с нами.

— Нет, мы хотим! — сказала Хвин.

— Смотри у меня! — пригрозила девочка, но умерив свой пыл, продолжала: — Я бы не отказалась поехать с вами, господин боевой Конь, но как быть с этим мальчишкой? Откуда мне знать, что он не шпион?

— Почему бы не сказать просто, что я для тебя неподходящая компания? — вспылил Шаста.

— Потише, Шаста, — попросил Бри. — Вопрос тархины вполне разумный. Я могу поручиться за этого мальчика, тархина. Он мне верен, и он очень хороший друг. К тому же и сам он родом либо из Нарнии, либо из Арченланда.

— Тогда все в порядке, — успокоилась девочка. — Едем вместе.

Но Шасте она ничего не сказала, показывая тем самым, что хочет ехать с Бри, а не с ним.

— Великолепно! — просиял Бри. — А теперь, раз уж между нами и теми ужасными зверями вода, почему бы вам, люди, не расседлать нас, чтобы мы могли здесь отдохнуть и заодно рассказать друг другу о себе.

Дети расседлали Коней, и те принялись щипать траву, а Аравис достала из своей седельной сумки очень вкусную еду. Но Шаста насупился и сказал, словно совсем не был голоден:

— Спасибо, не хочу!

Он старался казаться важным и гордым, но хижина рыбака — не самое подходящее место для усвоения приличных манер. Результат его стараний был ужасен. Мальчик понимал, что выглядит нелепо, из-за чего настроение у него окончательно испортилось. Что бы он ни делал, все выходило у него неуклюже. Тем временем Лошади чувствовали себя превосходно. Они уже выяснили, что жили в Нарнии совсем рядом — на широкой равнине с густой травой, чуть повыше Бобровой Плотины, а потом обнаружили, что приходятся друг другу троюродными братом и сестрой. Детям рядом с ними становилось неловко. Наконец Бри предложил:

— А теперь, тархина, расскажи нам свою историю. И не торопись — я чувствую, здесь нам ничто не грозит.

Аравис начала свой рассказ. Она сидела совершенно неподвижно, а голос ее разительно отличался от того, каким она говорила только что. Ибо в Калормене рассказывание историй (все равно, истинных или придуманных) считалось благородным искусством, и этому специально учили — как в Англии мальчиков и девочек учат в школах писать сочинения. Разница только в том, что всегда найдутся любители послушать, как рассказывают историю. Тогда как тех, кому захотелось бы почитать школьные сочинения, я еще не встречал.