В двух милях от дома Макани свернула на парковку у торгового ряда. Она открыла багажник «Шевроле», затем чемодан. Обёрнутые пластиком кирпичи денег были на месте. Если Спаркс знал про наличные, он решил позволить ей их оставить — а это означало, что он уверен: найдёт её, как бы далеко она ни сбежала.
Она, наверное, сумеет уехать дальше, чем он думает, за то время, которое он ей отвёл. Скорость была у неё в имени. Родители собирались назвать её Макани ‘Олу‘олу — это значило попутный ветер, — но когда она родилась и они увидели её, они назвали её Макани Миомио — быстрый ветер. Макани Миомио Хисока-О’Брайен, носившую и девичью фамилию матери, и фамилию по браку, было трудно поймать ещё тогда, когда она ползала, а потом была малышкой, — но стоило ей научиться ходить, как она стала быстрой, как олень. Она любила бегать и выигрывала любую гонку — и пятёрки, и марафоны. Так же и с волной: каждый раз, поймав её, она мгновенно поднималась с колен на ноги, ловко вставая на старте, быстро работая корпусом, взмывая по лицу волны, чтобы резко развернуться от закручивающейся губы, потом снова ракетой уходя вниз; всегда, с пулевой скоростью, она ехала внутри пустой трубы за каскадом завитка — вылетала в открытый воздух, пока схлопывающаяся волна не захлопнула бы её, словно створки раковины.
Снова за рулём, на Прибрежном шоссе, она поехала на юг. Она не думала, что в конце концов действительно пустится в бегство. Смысла не было. Кроме того, если ей не достались Гавайи и большая семья, которую она любила, Ньюпорт-Бич был её следующим по значимости домом — местом, где она пустила корни и осторожно заводила дружбу уже больше пяти лет. Если страх вытеснит её отсюда, дома у неё больше не будет никогда: только деревушка здесь, посёлок там — город за городом по дороге в никуда.
Значит, Ньюпорт она покинет лишь временно и не поедет дальше Лагуна-Бич, следующего городка вдоль сверкающего побережья, где великолепный собачий экземпляр по имени Боб гостил на коротких каникулах у её друга по прозвищу Пого. Официальное имя друга — по свидетельству о рождении и водительским правам — состояло из трёх частей и заканчивалось римской цифрой, но с детства он отзывался только на Пого, и именно под этим именем его знало почти всё сёрферское сообщество. Кроме, — как-то сказал он, — тех, кто зовёт меня «неудачником» или «придурком», а таких, по опыту Макани, не было.
Она бы не доверила Боба никому другому. При всём тщательно поддерживаемом образе лентяя, который живёт лишь ради сёрфинга, безделья и идеального случая меланомы, Пого был воплощением ответственности. Ему доверяли всё — от детей до денег — и никогда об этом не жалели. Он подрабатывал в сёрф-магазине под названием Pet the Cat и жил с тремя другими самоназванными сёрферскими бездельниками в квартире над секонд-хендом в соседней Коста-Месе. Сейчас он присматривал за классическим прибрежным «коттеджем» для хозяина, который так любил свой домик-шкатулку, что не мог уехать в отпуск, если оставлял его пустым и, как ему казалось, уязвимым для бесчисленных катастроф — от самовозгорания до нашествия шайки другов прямиком из «Заводного апельсина».
Пока солнце опускалось к горизонту и на мгновение как будто удерживалось там, пока долгий закат разливал по берегу и холмам ненастоящий огонь, тяжёлый летний поток машин, казалось, порождал сам себя, миля за милей: стекло плясало отражениями, краска и хром поблёскивали так, будто были мокрыми, и огромная масса автомобилей косяком шла на юг, словно к какому-то нерестилищу.
К тому времени, как Макани добралась до Лагуна-Бич, солнце уже ушло освещать другое полушарие, и вышли звёзды — над океаном их было больше, чем на востоке, где огни человеческого жилья приглушали их.
Поскольку она позвонила заранее со смартфона, Пого ждал её в распахнутой входной двери, а рядом стоял добрый Боб; контровой свет делал их обоих почти одинаково чёрными.
Припарковавшись у бордюра и заперев машину, Макани торопливо пошла по дорожке из кирпича, уложенного ёлочкой» На пороге она обняла Пого и поцеловала его в щёку. Боб, нетерпеливый в ожидании своей очереди к источнику любви, отплясывал в прихожей, пятясь назад, с безудержной радостью.
Макани любила Пого, но большую часть времени не позволяла себе думать об этой любви как о чём-то большем, чем более бледный оттенок любви под названием дружба. Она часто касалась его, и последние два года касалась всегда без тревоги. В нём она ни разу не прочла ни единого слова зависти или тщеславия, ни единой строчки недоброжелательства к кому бы то ни было; не было у него и по-настоящему тёмного секрета, который мучил бы его. Его секреты в самой тёмной своей части были светло-серыми. Если он и не был единственным довольным человеком на свете, остальных она пока не нашла.
А если вам нравились худощавые, мускулистые типы, то его было так приятно касаться — он был не такой высокий, как Рэйнер Спаркс, но сложен ничуть не хуже. Если уж на то пошло, он был даже красивее убийцы. Пого был единственным потрясающе красивым парнем, которого Макани знала, и который не был зациклен на себе; более того — он, казалось, вовсе не замечал, какое впечатление производит на женщин, хотя они сигналили о своей заинтересованности столь откровенно, что могли бы просто объявлять о своей доступности в мегафон.
Макани и Пого никогда не ложились в постель вместе, и она сомневалась, что когда-нибудь лягут. Она не верила, что он способен любить её больше, чем просто хорошую подругу. Здесь, в округе Ориндж, была другая девушка, которую он обожал слишком сильно, чтобы поставить её второй среди женщин. Ирония заключалась в том, что предмет его обожания был тем, кого он никогда не мог бы получить. И кто-то ещё говорил, будто Шекспир сегодня не актуален.
В прихожей, пока Пого закрывал дверь, Макани опустилась на колени, чтобы заверить Боба, что он — великая любовь её жизни. Ему было четыре года; он уже не был настолько щенком, чтобы забывать манеры и подпрыгивать, кладя лапы ей на плечи, — зато он прижался большой головой к её ладоням, поскуливая от удовольствия, пока она гладила его морду, а потом чесала за ушами. Она ворковала с ним и называла по имени — «Боб, мой милый Боб, сладкий Бобби» — и взяла протянутую переднюю лапу, ласково сжав её.
От прикосновения к этому — да и к любому — псу Макани получала лишь общее, хотя порой и сильное, ощущение его эмоционального состояния. Сейчас Боб переполнялся любовной преданностью, радостью и облегчением от того, что она не ушла навсегда.
— Мы отлично провели время, — сказал Пого.
— Энергии в нём через край. Иногда он бывает совсем сумасшедший.
— Только не Бобстер. Он парень спокойный.
Желая понюхать её волосы, Боб сунул в них дрожащий чёрный нос и шумно сопел — вероятно, потому что волосы были лучшей «летописью» её дня и пахли морем, солнцем, пивом и бог знает чем ещё. Для собак плохих запахов не бывает.
Вдруг лабрадор сорвался с места, выскочил из прихожей и побежал по коридору вглубь дома — вероятно, за одним из своих пищащих теннисных мячиков, чтобы принести его ей в подарок.
— Поймала хорошие волны? — спросил Пого.
— Сегодня было столько труб от гребня до подошвы, что никому не перекатать.
— Кайф. Пива хочешь или чего-нибудь?
Макани с удивлением услышала собственные слова:
— Только смотри, не плесни мне им в лицо, — потому что эта реплика неизбежно вела к его вопросу.
— С чего мне плескать тебе в лицо?
Она ещё больше удивилась, услышав собственный дрожащий голос:
— Слушай… я в очень большой беде. Меня несёт к водопаду, и я не знаю, что делать, — потому что никогда не говорила о своём даре ни с ним, ни вообще с кем-либо, кроме Рэйнерa Спаркса.
Положив руку ей на плечо, он сказал:
— Здесь никаких неприятностей, О’Брайен. Здесь безопасная зона. Хочешь поговорить?
Её начали одолевать сомнения.
— Я не хочу, чтобы тебя убили.
— Спасибо, конечно.
— Я серьёзно, Пого. Всё настолько плохо.
Его глаза были другого оттенка синего, чем её, но, встретив его взгляд, она почему-то почувствовала, будто смотрит на своё отражение. Она знала: если рассказать ему всё, это никак не повредит их отношениям и не подвергнет её риску.
И всё же Макани колебалась. Тогда Пого сказал:
— Меня не так легко убить, как тебе кажется, О’Брайен. Хочешь ты говорить об этом или нет, я хочу поговорить об этом. Так что не заставляй меня вытягивать это из тебя тисками для пальцев и электропогонялкой для скота, ладно?
Её губы дрогнули под тяжестью тревожной улыбки.
— Ладно.
— Пойдём на кухню. Я пил кофе и мучил себя Керуаком. Кофе отличный и сейчас очень к месту.