Её дом был скромным бунгало в стиле крафтсмен в солнечных высотах над гаванью Ньюпорт, в тени королевских пальм, среди папоротников. Земля стоила дороже, чем само строение, тем более что участок не давал никакого вида — разве что на дома побольше по другую сторону улицы. Дом был уютный, с глубокой передней верандой, и Макани надеялась, что ей не придётся покинуть его навсегда.
Она припарковалась на подъездной дорожке, а не в гараже, взлетела на крыльцо через две ступени, отперла дверь ключом и с силой захлопнула её за собой. Срывая на ходу накидку с длинными рукавами, футболку, спортивный лиф и бордшорты, она бросала всё это где придётся и почти бегом пересекла передние комнаты, направляясь в хозяйскую спальню в глубине дома.
Раздевшись догола, она ощутила сразу две вещи: уязвимость — и потребность смыть с себя морскую соль душем, хотя первое исключало второе. Она натянула свежее бельё, джинсы, бюстгальтер, чистую футболку.
Достав из гардеробной дорожную сумку и набив её сменой одежды и заранее собранным набором туалетных принадлежностей, она вышла на кухню. Двадцать тысяч долларов она держала в тайнике — в шкафчике слева от холодильника.
Хотя Макани была уверена в себе и давно научилась скрывать своё отличие от других людей, полностью избавиться от паранойи ей так и не удалось. Рэйнер Спаркс был прав: если бы открылось, что она способна читать людей прикосновением — пусть и в ограниченной степени, — её бы боялись и ненавидели. Публичное побиение камнями теперь, наверное, не в моде. Но в зависимости от того, кто узнает, что она может читать их одним касанием, пулю в голову или остро отточенный стилет по горлу вполне можно было считать вероятной развязкой. Поэтому деньги на бегство она держала в металлическом ящике с замком на кухне.
Она вынула из шкафчика кастрюли разного размера, отставила их, приподняла на дюйм толстую плиту меламина, служившую фальшдном, и достала ящик размером фут на фут и глубиной три дюйма — внутри лежали пачки двадцаток и сотен, туго обёрнутые пластиком.
Вернувшись в спальню, она переложила деньги в дорожную сумку и пожалела, что тлеющая паранойя не подтолкнула её заодно купить огнестрел. Ей не нравилось оружие. Она никогда в жизни не ударила другого человека в гневе, и хотя пацифисткой не была, ей всегда трудно было представить, что она совершит серьёзный акт насилия. До сегодняшнего дня. Оружие ей не нравилось, да, ладно, но ей не нравились и стоматологические бормашины — однако кариес она лечила, когда его находили. Теперь ей казалось, что она была дурой, считая оружие злом. Револьверы, бормашины, пистолеты, молотки — это инструменты, не больше чем инструменты, а слово зло применимо только к людям и к их худшим поступкам.
Рэйнер Спаркс пообещал изнасиловать её и убить. Одного прикосновения хватило, чтобы она была уверена: между насилием и убийством он будет с наслаждением пытать её — так, как она, в своей наивности, и представить не могла.
Он был злом.
И у неё не было защиты от него.
Она застегнула чемодан и стояла, глядя на телефон у кровати, пытаясь вспомнить кого-нибудь из знакомых, у кого наверняка есть оружие. Ни одно имя в голову не приходило. С другой стороны, возможно, все её знакомые были вооружены, будто война вот-вот начнётся. Возможно, она ошибочно предполагала, что люди, которые ей нравятся, разделяют её отвращение к оружию.
Ей хотелось к морю — к надёжности его ритмов, к честности движущейся воды, которую можно читать безошибочно, к глубинам, где не скрывается ничего страшнее акул. Океаны были противоположностью моря людей. Океаны убивали — но без гнева и без умысла. При всём том, что поэты пишут о душе океана, вода не умеет завидовать и не умеет ненавидеть. Океаны не упивались своей силой, и штормы, которые их терзали, всегда проходили — в отличие от штормов человеческого сердца, которые никогда не утихали до конца. Ночью, в темноте безлунья и при бледном свете звёзд, катящиеся воды не мечтали о крови.
Хотя она переоделась, вдруг стало ясно: слабый запах пролитого пива всё ещё держится на коже и в волосах. Не было времени умыться — тем более вымыть голову.
Поставив чемодан у входной двери, Макани метнулась на кухню. Выдвинула ящик с ножами и оглядела россыпь лезвий. Ни один кухонный нож не заменил бы кинжал или выкидной, но это всё равно было лучше, чем ничего.
О присутствии Рэйнерa Спаркса она узнала только тогда, когда он прижал к её шее ручной тазер и нажал на спуск.
Она упала.
Колени, локти и боковая часть головы стукнулись о пол из красного дерева, и ей показалось, будто он искривляется и гудит под ней, словно натянутая мембрана батута, — хотя от твёрдых досок она, конечно, не отскочила.
Боль была меньшим из зол. Электрический разряд прошёл по всем дорожкам периферической нервной системы, превратив в хаос передачу сигналов — и чувствительных нервов, и двигательных. Её дёргало и трясло; изо рта вырвались какие-то заикающиеся слова, хотя она не пыталась говорить и не понимала, что сказала.
Зато голос Спаркса, когда он стоял над ней, звучал ясно и внятно.
— Тупая сука.
Макани понимала, что с ней происходит, полностью осознавала опасность и яростно корила себя за то, что не сообразила: он способен ослепить и оглушить даже её — так же, как сделал это со всеми «обычными» людьми в ресторане. Они со Спарксом были похожи в своём радикальном отличии от других, но это не означало, что она невосприимчива к его колдовству.
Он наклонился — его лицо было ухмыляющейся луной, и пивной запах исходил от него, — и на этот раз разряд прошёл через её правую руку.
Ей показалось, будто она снова падает.
Но она уже лежала на полу — и провалиться сквозь него не могла.
Её тошнило, она задыхалась; её сводило судорогами, как выброшенную на берег рыбу, словно она не принадлежала — не могла выжить — в этой среде воздуха. Плоть казалась деревянной, а кости — желе.
Как странно: мыслить она могла с относительной ясностью, хотя мозг путал естественные сигналы нервной системы с пляшущей статикой, которую в неё закачал тазер, и она по-прежнему не могла управлять телом. Её состояние словно доказывало, что разум находится в мозге, но в каком-то фундаментальном смысле ему не подчинён, — странная философия для того, чтобы вспыхнуть именно сейчас.
Рэйнер Спаркс отодвинул от кухонного стола стул, развернул его лицом к Макани и сел.
Пока действие разряда ослабевало, она лежала ничком, повернув голову вправо, и смотрела на него так, как побитая собака смотрит на того, кто её мучил: со страхом и тлеющей, неутихающей обидой.
— Я впервые увидел тебя два дня назад, — сказал он.
Если бы она рассасывала минеральную таблетку — особенно железо, — это объяснило бы привкус ржавчины во рту.
— Ты была у супермаркета, несла пакет с продуктами к своей крутой тачке. Ты меня не видела, зато я сразу тебя узнал — по тому давнему дню на Оаху.
Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он исчез, призрачные образы этого ублюдка будто плавали на внутренней стороне век — возможно, последствие разряда.
— Я тогда чуть не подбежал к тебе, но что-то меня удержало. Может, интуиция. Не знаю. Но меня так распёрло, я был на таком взводе… Я хочу сказать — один взгляд, и у меня встал, девчонка, точно так же, как ты меня заводила, когда тебе было всего шестнадцать, — я едва мог идти.
Она открыла глаза. Ящик с ножами казался в миле над ней.
— Потом я проследил за тобой от супермаркета до дома. А вчера, когда ты поехала на работу со своей собакой, я несколько часов провёл здесь, в твоей хате. Тебе нужен хороший замок. В общем, я узнал тебя получше.
Беснуясь от бессилия, Макани с усилием собрала себя, села и прислонилась спиной к шкафчикам.
— Вчера ночью ты домой с собакой не возвращалась. Где он?
Она ему не ответила.
— Эй, ну не надо так. Мы в этом вместе, Макани. Поговори со мной, — сказал он приятным голосом, от которого угроза становилась ещё страшнее. — Или я разнесу этот тазер о твои губы и посмотрю, смогу ли заставить их дымиться.
— Я знала, что сегодня поеду на сёрфинг. Я оставила собаку у подруги.
— Боб. Так его зовут — это написано на мисках для еды и воды.
— Да. Боб.
— Порода какая — лабрадор?
— Да.
— Чёрный как уголь, старина Боб. Ты любишь старину Боба, да?
— Он хороший пёс.
— Может, после того как я убью тебя, я убью и его. Особенно если ты ещё раз меня унизишь — как в ресторане. Ещё покалывает?
— Нет.
— Встать и идти сможешь, когда я скажу?
— Да.
— Ладно, объясню, что тут только что было. Это был первый раунд. Это моя любимая игра. Исход не под вопросом, но мне всё равно в кайф в неё играть. Я люблю игру в три раунда. Дольше — уже скучно. У мышки есть три попытки, если они вообще чего-то стоят. Ты понимаешь, кто здесь мышка?
— Я.
— Не слишком сложно было догадаться, да? А кто выиграл первый раунд — знаешь?
— Ты.
— Я. Кот. Ты знаешь, как часто мышь побеждает?
— Никогда.
— Печально, но факт. Зато у меня ещё никогда не было мышки с острыми зубами — как у тебя.
Он встал со стула, подошёл к ней и задвинул ящик с ножами.
— Вставай, сладкая. Я провожу тебя до машины.
Ей, по нескольким причинам, совсем не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Она испытала облегчение, когда он не попытался помочь ей подняться.
Несмотря на всё, что говорил Спаркс, Макани никак не могла до конца поверить, что он действительно отпустит её.
Держа тазер в правой руке, он проводил её в гостиную, где она оставила чемодан. Она подняла его.
Как долго он был в доме, наблюдая за ней так, что она ничего не знала? Видел ли он, как она переложила деньги?
Без двадцати тысяч наличными ей пришлось бы пользоваться Visa и American Express — но она подозревала, что он найдёт способ вычислить её, если она будет расплачиваться картами. Пластиковые деньги оставляют след.
Спаркс открыл дверь, Макани вышла на крыльцо, он вышел следом. Он проводил её до машины на подъездной дорожке и смотрел, как она кладёт чемодан в багажник.
Над Тихим океаном небо украшали перистые облака — они светились багрянцем низкого солнца и были испещрены лиловыми пятнами, напоминая узоры крови и синяков, которые висели в галерее безумного сознания Рэйнерa Спаркса.
Он распахнул водительскую дверь, и когда она села за руль, сказал:
— Придумай хитрый план, девчонка. Дай мне достойный бой. Умчи подальше, поживее. Сделай это интересным. До завтрашнего утра у тебя время. Потом — раунд второй.
Она завела двигатель, и он захлопнул дверь.
Когда она выехала задним ходом с дорожки, то увидела его белый «Мерседес»-внедорожник: он стоял по другую сторону улицы, в полуквартале от дома.
Переводя рычаг с заднего хода, она увидела, как он поднялся на крыльцо и уселся в одном из кресел-качалок — будто её дом был его домом. Он помахал ей и начал раскачиваться.
Она всё ещё смотрела на него, когда вдруг он исчез. Кресло продолжало качаться.
Хотя он навязал ей свою волю, вычёркивая себя из её осознания, она не чувствовала в голове ни чужого присутствия, ни малейшего касания.
На крыльце пустое на вид кресло всё качалось. Качалось и качалось.