— Быстро, пейте! — воскликнул старейшина со светящимися глазами. — Яд действует со скоростью змеиного броска — мы все должны выпить, если хотим разделить её боль.

Старейшины быстро передали чашу друг другу, и тот, со светящимися глазами, вложил её в руку Меррика. Осушая горькие остатки, он быстро взглянул на Элизу. Через связь он не чувствовал от неё ничего; она стояла неподвижно, словно статуя, с широко раскрытыми карими глазами, которые ничего не видели. Было очевидно, что её взгляд устремлён внутрь.

«Она вспоминает, — мрачно подумал он. — Вспоминает, что случилось много лет назад». Он лишь надеялся, что выпил достаточно горького сока с примесью ее крови, чтобы разделить ее боль. Он не хотел, чтобы ей пришлось проходить через это в одиночку, что бы это ни было.

— Начинается, — услышал он голос одного из старейшин. — Держитесь.

И затем полутёмная хижина из листьев вокруг него растворилась, и он оказался в другом месте, на совершенно другой планете.

«Земля, — подумал он. — Я на Земле».

Он ступал на поверхность этой маленькой сине-зелёной планеты лишь раз, но знал, что не ошибается. Хотя как именно он определил это по обстановке, не был уверен. Комната, в которой он оказался, была ещё темнее, чем покинутая хижина. Полосы тусклого белого света — лунного, как он осознал, от единственной земной луны — проникали сквозь плотно задёрнутое окно. Свет помог глазам адаптироваться, и он огляделся.

Меррик ожидал увидеть сцену жестокого насилия, но здесь царила тишина — умиротворение. В центре комнаты стояла кровать, и воздух наполняло ровное, мягкое дыхание. Судя по тому, что он различал в полумраке, это пространство принадлежало девушке — возможно, подростку. Тут были маленькие плюшевые зверушки и несколько кукол. Затем он заметил, что столешница перед серебряным зеркалом заставлена косметикой и украшениями для волос. Значит, всё же не ребёнок, а девушка, постепенно оставляющая детство позади. И всё же в комнате и в спящей фигурке на кровати была какая-то беззащитная чистота, от которой у него по какой-то причине сжалось сердце.

Внезапно раздался тихий скрип, и в стене напротив кровати появилась полоса резкого жёлтого света. Полоса расширилась, превратившись в прямоугольник — дверной проём, осознал Меррик, и сердце забилось чаще. В проёме стояла огромная тёмная фигура — явно мужчина, — наблюдавшая за спящей девушкой.

— Чарльз? — прошептала девушка, и Меррик мгновенно узнал мягкий женский голос — Элизы. — Что… что тебе нужно?

— Просто хотел проверить, как ты, принцесса.

Свет, падавший на мужчину сзади, превращал его лицо в сплошные тени, но Меррик всё равно ощущал исходящую от него угрозу — чувствовал, как эти невидимые глаза ползут по коже юной Элизы, вызывая тошноту.

— Ну, я в порядке. — Голос Элизы дрогнул лишь слегка, но Меррик, настолько настроенный на неё, сразу уловил тревожную дрожь. — И завтра у меня важный экзамен, так что, пожалуйста, дай мне поспать.

— О, не думаю. — Тёмная мужская фигура бесшумно шагнула ближе. — Я подумал, что мог бы укрыть тебя.

— Хватит дурачиться и оставь меня в покое! — Голос юной Элизы стал высоким и испуганным. — Это не смешно, Чарльз — я позову маму!

Мужчина неприятно хихикнул.

— Твоя мама побежала в магазин за кое-какими вещами, а ты знаешь, как долго она там зависает. Так что, думаю, у нас найдётся время для короткой сказки на ночь, правда, принцесса?

— Держись от меня подальше! — Элиза уже сидела в постели, вцепившись в одеяло и прижимая его к груди для защиты. — Мне это не нравится — я не хочу делать… делать это с тобой.

Он снова рассмеялся.

— После того, как я застал тебя за этим на прошлой неделе? Думаю, тебе понравится делать «это» со мной.

Меррик мог физически ощутить стыд девушки — её чувство обиды, нарушенной приватности и удушающий страх.

— Это было личное, — прошептала она.

— Да, я знаю. — Мужчина шагнул ближе, входя в её комнату. — И это тоже останется между нами. Мы ведь сохраним это в секрете, верно?

Он потянулся к Элизе как раз в тот момент, когда Меррик рванулся вперёд с криком:

— Нет!

— Ты не можешь ей помочь — это воспоминание. Боль, давно ушедшая в прошлое, — прошептал голос из угла.

Меррик резко обернулся и увидел троих старейшин, стоящих в стороне и тихо наблюдающих. Почему он не заметил их раньше, он не знал. Но сейчас они были здесь и, судя по всему, не собирались делать ничего, кроме как смотреть.

— Ты не можешь коснуться её — ты здесь лишь призрак, — сказал один из них. — К тому же у девушки уже есть защитник. Смотри.

— Что? — Меррик обернулся как раз вовремя, чтобы услышать низкий рык. Затем в комнату метнулась большая мохнатая фигура и вскочила на кровать, вклинившись между Элизой и тёмным силуэтом мужчины.

Разноцветные глаза зверя — один голубой, другой золотой — сверкнули в темноте, и он угрожающе щёлкнул зубами в сторону мужчины, ощетинившись.

С тихим ругательством Чарльз попятился, едва не лишившись пальцев.

— Тупой пёс! — прорычал он, в то время как собака продолжала стоять на страже, защищая Элизу. — Думал, запер тебя снаружи.

— Бак всегда находит дорогу ко мне, когда он мне нужен, — подала голос Элиза, и её голос дрожал от эмоций. — Поэтому мой отец — мой настоящий отец — и подарил его мне. Чтобы он присматривал за мной. Чтобы защищал от таких, как ты.

— Что ж, у меня для тебя новость, принцесса, твой настоящий отец мёртв, — огрызнулся Чарльз. — И этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай.

С последним тихим ругательством он хлопнул дверью спальни, оставляя Элизу и собаку в темноте.

— О, Бак… — Элиза обняла мохнатую шею и уткнулась лицом в густую шерсть большого пса. — Почему он не оставит меня в покое? Я знаю, мне не следовало делать… то, что он застал. Но я никогда… никогда не думала… — Последние слова потонули в слезах, и сердце Меррика сжалось от её тревоги, страха и стыда. Он чувствовал её чувство вины и непоколебимую уверенность в том, что в этом как-то она виновата — уверенность, что Чарльз оставил бы её в покое, если бы не застал её за чем-то «неправильным».

«Наверное, она трогала себя… доставляла себе удовольствие, — подумал он, и сердце сжалось от боли, когда он наблюдал за её рыданиями. — Именно поэтому она так расстроилась, когда впервые позволила мне коснуться её — это вернуло воспоминания, подобные этому. Вернуло всё то чувство вины и позора, которое она испытывает прямо сейчас, в этот самый миг».

Элиза не просто смотрела, как он и старейшины, — она проживала это заново, осознал он. И только боги ведали, что будет дальше. Он в последний раз взглянул на рыдающую девушку и пса, который тихо скулил и лизал её щёки, а затем обернулся к старейшинам, чтобы потребовать немедленно прекратить это испытание…

И тут картина изменилась.

* * *

Была весна. Элиза чувствовала это в мягких, тёплых потоках воздуха, ласкавших кожу, пока она шла домой. Её старшая школа находилась всего в миле от дома, где она с матерью жила вместе с Чарльзом, и она предпочитала ходить пешком, а не ездить на вычурном красном кабриолете, который он подарил ей на семнадцатилетие.

Подарок, ага. Скорее, подкуп. Какое-то время отчим думал, что сможет как-то купить её расположение новыми игрушками и нарядами, но Элиза положила конец этой идее так быстро, как только смогла. Её не интересовало ни его огромное богатство, ни всё, что он мог ей дать — она просто хотела, чтобы он оставил её в покое. К сожалению, это начинало казаться всё менее вероятным. Вместо того чтобы отступить, он усиливал своё внимание, постоянно пытаясь застать её одну, чтобы прошептать что-нибудь гадкое на ухо или позволить себе неуместные прикосновения.

Элиза ненавидела то грязное чувство, которое он в ней вызывал, когда касался её, даже когда просто смотрел. Ненавидела мерзкие, пошлые вещи, которые он говорил, когда знал, что рядом никого нет. Она думала попробовать как-то записать его, а потом включить запись для матери, но была уверена: это ничего не даст. Мать догадывалась, что между дочерью и мужчиной, за которого она вышла замуж, происходит что-то неладное, но не знала точно, что именно, и, что хуже всего, не хотела знать.

«Если бы она только послушала меня», — думала Элиза, пиная камешек на гравийной дорожке. Хотя дом находился всего в миле от школы, он стоял в глубине участка, за коваными воротами с изящным узором и живой изгородью настолько высокой и колючей, что перелезть или пролезть под ней, не исцарапав себя в кровь, было невозможно.

Элиза вздохнула. Она прекрасно знала, почему мать не хочет слушать — ей просто не хочется слышать. Не хочет знать, чем занят её муж. Потому что если бы она послушала Элизу и поверила её словам, ей пришлось бы съехать, потерять всё, что дал ей второй брак. А мать Элизы слишком любила свой большой дом, меховые шубы и «Мерседес LX», чтобы пойти на такое.

Элиза пнула ещё один камень. Пока был жив её отец, они жили в страшной бедности. Нищими, но счастливыми. И ей не приходилось существовать под постоянной угрозой прикосновений против воли. Порой эта угроза казалась огромным тяжёлым камнем, висящим на шее. Он был невидимым — кроме Элизы, его никто не видел. Но он постоянно тянул её вниз, давил на неё даже тогда, когда она была с друзьями и пыталась быть счастливой.

«Ещё всего несколько месяцев, — напоминала она себе. — Ещё несколько месяцев и я уеду отсюда, поступлю в университет». И этого добилась она сама, получив полную стипендию на обучение во Флоридском университете.

Это был не самый престижный университет. Чарльз предлагал отправить её в Браун или Гарвард, если она просто позволит ему… Элиза отогнала эту мысль. Она выбрала университет во Флориде, потому что там были готовы оплатить всё: от обучения и учебников до жилья и питания, лишь бы она поддерживала успеваемость. А Флорида находилась на другом конце страны — более чем в тысяче миль от Орегона. Элиза не могла дождаться, когда увеличит это расстояние между собой и отчимом. Чтобы окончательно оставить позади это ужасное время в своей жизни и больше никогда не оглядываться.

Её единственной тревогой был Бак. Он уже состарился, но всё ещё защищал её — он несколько раз спасал её, когда Чарльз позволял себе слишком много. «Всё же он не решился бы на это со мной», — неспокойно убеждала себя Элиза. Это было бы уже через край, даже для Чарльза. Он же понимает, что не отделается от последствий — разве нет?

Невольно, с пугающей ясностью всплыли в памяти его слова, сказанные накануне вечером: «Этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай, принцесса». Неужели он настолько отчаянно хотел её — хотел затащить в постель? Годами он делал вид, что всё, что он пытается сделать, — это какая-то игра: смеялся и шутил, словно между ними существовала некая тайная шутка. Разумеется, Элизе это совсем не казалось смешным, и в последнее время — с тех пор как он застал её за тем, как она трогала себя, когда думала, что дверь заперта, — Чарльз тоже, похоже, перестал находить в этом что-то забавное. Казалось, он видел, как она ускользает от него, всё ближе подбираясь к университету и к свободе от него навсегда. Но неужели это действительно доведёт его до отчаяния настолько, чтобы он перешёл к принуждению? Вряд ли…

С тревогой отогнала она неприятную и пугающую мысль и снова вернулась мыслями к Баку. Мать обещала присматривать за ним, когда Элиза уедет в университет, но Элиза боялась, что она не слишком-то сдержит слово. Мать всегда была занята какими-то пустяками: шопингом, вечеринками и игрой в бридж с другими дамами, чьи мужья были настолько богаты, что могли позволить себе практически всё что угодно.

А вдруг мать забудет покормить её любимца? Или, что ещё хуже, позволит Чарльзу отвезти его в приют? Было очевидно, что Бак ему не по нраву: он видел в нём ненавистное препятствие, нечто, мешающее получить желаемое.

«Но он ведь не станет вредить Баку, правда?» — неспокойно спросила себя Элиза. Он не мог быть настолько жестоким. Он же знает, что Бак — единственное, что связывает её с настоящим отцом.

«Держи, солнышко, — вспомнила она слова отца, когда он положил ей на колени извивающийся меховой комочек. — Его зовут Бак. Нравится?»

«О, папочка, он идеальный! — Она приподняла щенка, чтобы рассмотреть получше, и ахнула. — Его глаза!»

«Да, в нём есть гены хаски, а у них иногда бывает такая мутация. Один глаз голубой, другой жёлтый. Мне нравится».

«Мне тоже. — Она крепко прижала извивающегося щенка к себе, смеясь, когда его мокрый язычок коснулся её щеки. — Они прекрасны».

Отец рассмеялся. «Я думал, тебе понравится. Ты только береги этого малыша, Элиза. Он вырастет в большого, сильного, преданного пса — он будет защищать тебя, даже когда меня не будет рядом».

Слёзы выступили на глазах Элизы при воспоминании об этих словах. Её отец служил в морской пехоте. Этот пушистый щенок, превратившийся в огромного, верного защитника Бака, стал ранним подарком на её восьмой день рождения, потому что отца отправляли в командировку, и он не смог бы присутствовать на празднике.

Как оказалось, больше он не присутствовал ни на одном её дне рождения. Через два дня после праздника пришло известие, что он погиб при исполнении обязанностей. Мать Элизы стала холодной и молчаливой: эмоционально закрылась именно в тот момент, когда дочери она была нужнее всего. И тогда рядом не осталось никого, кроме Бака. Она до сих пор помнила, как рыдала, уткнувшись в его мягкую, лохматую шерсть, а он скулил и лизал её лицо, чувствуя её разбитое сердце и утешая единственным известным ему способом.

«Я не могу оставить его здесь, — с новой решимостью подумала она. — Не могу доверить маме заботу о нём или надеяться, что Чарльз не сдаст его в приют. Я найду способ забрать его с собой в университет. Должна…»

Её мысли прервались при виде огромного особняка в тюдоровском стиле, возвышающегося прямо перед ней. После того как Чарльз сделал матери предложение, он пообещал ей любой дом на её выбор, и она выбрала этот. Элиза допускала, что он красив, но теперь дом вызывал у неё лишь дурные ассоциации. Слишком много тёмных углов, где её настигали жадные руки отчима, слишком много полутёмных комнат, где он шептал ей свои пошлые мысли, заставляя чувствовать себя грязной, испачканной. Невидимая тяжесть на шее мгновенно стала ещё неподъёмнее, и она поклялась себе, что как только уедет отсюда в университет, то никогда, никогда сюда не вернётся.

— Привет, принцесса!

От звука голоса отчима она резко подняла голову и увидела, что он как раз подъезжает к дому. Гигантские шины его нелепо огромного внедорожника хрустели по гравию круговой подъездной дорожки.

Сердце Элизы упало. Боже, она надеялась побыть в доме одной хоть немного, прежде чем снова придётся отбиваться от приставаний отчима. Теперь ей предстоит провести тяжёлый день, уклоняясь от него и отталкивая его, пока мать не вернётся с очередного заседания благотворительной организации или клуба бриджа.

Бак, конечно, будет рядом и защитит её, но делать домашние задания, когда Чарльз пялится на неё и отпускает сальные замечания, было невероятно трудно.

«Лучше уж пойду к Дженни», — подумала она, вспомнив о лучшей подруге. Она жила в двух милях в противоположном направлении, но сейчас Элизе было всё равно. Долгая прогулка стоила того, лишь бы не оставаться наедине с Чарльзом.

Множество раз она думала рассказать Дженни или кому-то из других подруг, что происходит на самом деле, но почему-то не могла. Это казалось чем-то ужасным: грязным секретом, который запачкает её саму, стоит ей вырваться наружу. К тому же Дженни была милой, но её главной заботой было то, кто позовёт её на выпускной бал. Она понятия не имела, каково это — жить под постоянной угрозой домогательств, как Элиза.

Тот же страх показаться иной, «нечистой», мешал ей рассказать учителям или школьному психологу. И откуда ей знать, что они вообще поверят? В конце концов, она пыталась объяснить матери, что происходит, но мама заявила, что Элизе всё это мерещится. Если родная мать не верит, с чего бы постороннему взрослому проявлять сочувствие?

Нет, лучше похоронить это глубоко внутри и просто дотянуть до окончания школы, уговаривала себя Элиза. Но пока что она ни за что не станет терпеть выходки Чарльза больше, чем необходимо. «Я пойду к Дженни, — решила она, вскидывая подбородок. — И не вернусь домой, пока не придётся. На самом деле я могу остаться у неё на все выходные. Дженни одолжит мне одежду — она не будет против. У Бака полная миска еды и воды, а позже я позвоню маме и попрошу проверить его, на всякий случай».

Она уже собиралась развернуться и пойти обратно, как до её ушей донёсся знакомый, радостный лай.

— Бак?

Она нахмурилась, оглядываясь. Как её пёс выбрался на передний двор? Обычно он сидел в её комнате или пользовался собачьей дверцей, чтобы выйти на огороженный задний двор. Элиза тщательно следила, чтобы он не бегал перед домом и по подъездной дорожке, избегая несчастных случаев. И всё же, вот он бежит прямо к ней, его разноцветные глаза сияют от возбуждения, пока он мчится через аккуратно подстриженный газон к круговой подъездной дорожке.

«Подъездная дорожка… о, нет!» — мелькнуло в голове у Элизы. Бак бежал прямо к ней, но чтобы добраться, ему пришлось выбежать прямо перед работающим внедорожником Чарльза.

— Чарльз! — закричала она, указывая на собаку. — Осторожно, Бак!

— О, я смотрю, принцесса, ещё как смотрю. — С жуткой ухмылкой отчим резко нажал на газ.

Элиза поняла, что сейчас произойдёт, на долю секунды слишком поздно, чтобы что-то изменить.

— Бак! — взвизгнула она. — Назад… стой! Лежать!

Большой пёс на мгновение замер. Склонив голову набок, он остановился прямо на пути внедорожника. И затем, пока Элиза смотрела на это в ужасе, отчим снова вдавил педаль газа, и четырёхколёсный монстр дёрнулся вперёд.

— Бак! — пронзительно закричала она, и тут массивные передние колёса внедорожника переехали большое меховое тело с тошнотворным хрустом, который Элиза услышала даже с того места, где стояла. — Нет! — завопила она. — Бак, нет!

Ей послышался тихий скулёж из-под машины, затем внедорожник подал назад, и Чарльз снова проехался по её собаке, словно убеждаясь, что довёл дело до конца. Когда машина откатилась назад, Элиза увидела обмякший меховой комок и лужу крови, медленно впитывающуюся в гравий.

Оцепенение, приковавшее Элизу к месту, рассеялось, и она бросилась вперёд, выкрикивая имя собаки. Она упала на колени, подняла его, прижала к себе и зарыдала. Бак обмяк в ее руках, его тяжелая голова склонилась на ее предплечье, а она продолжала держать его, не обращая внимания на кровь, пропитавшую ее одежду, и острый гравий, царапающий колени.

— Нет! Нет, нет, нет, — повторяла она снова и снова, уткнувшись лицом в лохматую шерсть Бака, как делала это столько раз прежде. — Нет, пожалуйста… пожалуйста, Бак, не умирай. Не оставляй меня совсем одну!

И тут раздался тихий скулёж, и, подняв взгляд, она увидела искру жизни в его разноцветных глазах. Сердце подпрыгнуло от надежды. Всё будет хорошо? Он как-нибудь выживет? Может, если она прямо сейчас доставит его к ветеринару…

Но прямо на её глазах искра в его глазах погасла. Длинный розовый язык в последний раз лизнул её щёку… и затем он умер.

— Нет! Нет! — Элиза обхватила большое лохматое тело и зарыдала. Бак был последним, что осталось у неё от отца, последним источником утешения, преданности и любви в её жизни. Горе сдавило ее железным обручем, и она была так поглощена своими страданиями, что даже не заметила, как подошел отчим и встал прямо перед ней.

— Какая жалость. — Он покачал головой и цокнул языком. — Но ты же сама видела, как всё было — он выскочил прямо передо мной. Разве я мог его не задеть?

— Ты… — Горе Элизы мгновенно сменилось яростью, и она подняла взгляд на ненавистное красивое лицо, склонившееся над ней. — Сволочь. Ты сделал это специально. Я видела.

— Ну, принцесса, разве так разговаривают? — Он покачал головой, изображая сочувствие. — Ты просто в состоянии шока — любой бы был после потери, эм, питомца. — Он брезгливо пнул безвольное тело Бака носком итальянского ботинка. — И вообще, после того как ты стала свидетельницей такой ужасной трагедии, неизвестно, что может померещиться твоему бедному перепуганному мозгу. Ты можешь напридумывать что угодно — абсолютно что угодно.

Элизе внезапно стало холодно.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что тебе пора пойти со мной. — Чарльз наклонился, жёстко перехватил её за руку под локоть и рывком поднял на ноги, заставив оставить безжизненное тело Бака позади.

Элизу охватила паника.

— Что ты делаешь? Убери руки!

— О, не думаю. — Медленно, но неумолимо Чарльз начал тащить её к дому.

— Отпусти меня! — Элиза попыталась вырваться, но горе всё ещё ослабляло её. Она всё ещё ожидала, что Бак придёт ей на помощь, и снова, снова вспоминала, что он не может, что он мёртв… — Отпусти меня, — настойчиво повторила она. — Где мама?

— Я отправил её и нескольких её подруг на уик-энд в спа-салон. — Чарльз ухмыльнулся, и в его глазах мелькнул хищный блеск, от которого по коже Элизы пробежали мурашки. — Она не вернётся до вечера воскресенья, так что весь дом в нашем полном распоряжении. Разве это не чудесно?

— Нет, это ужасно.

Они уже подходили к двери, и каким-то шестым чувством Элиза понимала: если отчим затащит её внутрь, выхода не будет, пути назад не останется, пока не станет слишком поздно. Паника снова захлестнула её, и она изо всех сил рванулась назад, наконец сумев вырваться из его хватки. Развернувшись, она побежала через передний газон, мчась наугад, пытаясь убежать…

Она не успела дойти до края лужайки, как Чарльз набросился на нее и прижал к короткой упругой траве. Она чувствовала его тяжесть на своей спине, как будто он лег на нее, а твердый горячий член терся о внутреннюю поверхность ее бедер.

— Помнишь, я говорил тебе, что у нас будет наш момент? — прохрипел он ей в ухо, тяжело дыша. Его дыхание было горячим и пахло затхлыми сигаретами и виски, отчего её затошнило. — Что ж, этот момент настал, принцесса. И поверь, я получу удовольствие от каждой минуты. — Он коленом раздвинул ей ноги и задрал юбку.

— Нет! — Элиза извивалась в его руках, понимая, что уже слишком поздно. Никто не мог её услышать, никто не мог разглядеть сквозь густую изгородь. Она в ловушке… в ловушке, и выхода нет, но она всё равно не могла не бороться, не умолять… — Не делай этого, Чарльз. Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, я…

— НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ!

Странный, пугающе знакомый голос словно отозвался эхом у неё в голове. Элиза оглянулась, моргая, пока картина вокруг неё поплыла и растаяла, словно меловой рисунок под дождём. Всё: отчим, безжизненное тело Бака, огромный дом в тюдоровском стиле — вдруг исчезло.

«Где я? — подумала она, чувствуя дезориентацию. — Что происходит? Где… кто?..

— Прекратите, я сказал.

Она моргнула, и в фокусе появилась крупная, знакомая фигура. Меррик… это Меррик. Но что он здесь делает? Где Бак, Чарльз и?..

— Вы не заставите её пережить ещё хоть секунду этого. Я не позволю, — рычал Меррик, глядя на каких-то странных людей, сидящих за столом напротив. У всех были звероподобные лица. — Эта боль невыносима для неё, даже ради вашей ветки священного скрилликса.

«Скрилликс, — внезапно вспомнила Элиза. — Лоза боли. Я уколола палец её шипом. Вот что произошло… почему я вспомнила… вспомнила всё».

Именно поэтому боль от смерти Бака всё ещё была такой острой, а ужас от того, что вытворял с ней отчим, всё ещё давил на горло, словно кость. Меррик остановил видение до развязки, но было слишком поздно — дверь хранилища сорвана с петель, и мерзкие, уродливые, гнилые твари, что томились внутри, вырвались на свободу, чтобы терзать её вечно.

— Довольно. Той боли, что дала девочка, более чем достаточно, — сказал один из старейшин.

Но Элиза едва слышала его. В её голове снова и снова проносился тот ужасный день с отчимом, запирая её в бесконечном цикле боли, позора и страдания.

Внезапно Меррик оказался перед ней, его руки лежали на ее плечах, а в глазах читалась тревога — в этих разноцветных глазах, так похожих на глаза Бака.

— Элиза? Детка? — мягко спросил он. — Ты в порядке?

— Нет. — Элиза крепко зажмурилась. Прижав ладони к вискам, она давила изо всех сил, сжимая череп руками, словно от достаточного давления она сможет избавиться от ужасных воспоминаний. От гнилых упырей, заполнивших её разум ужасом и грязью. «Что он со мной делал, как он трогал меня, как он делал это снова, и снова, и снова…»

— Элиза, пожалуйста, — прошептал Меррик. — Пожалуйста, поговори со мной.

— Не могу. Не буду. Оставь меня… оставь меня одну. — Элиза давила сильнее, вонзая пальцы в кожу головы и пытаясь вытеснить боль. Внутри головы она слышала шёпот отчима, рассказывающего, что он сделает дальше, как будет наслаждаться этим, наслаждаться тем, что снова причиняет ей боль…

Это было слишком. Слишком ужасно. И на этот раз Элиза знала: она больше никогда не сможет забыть — хранилище сломано окончательно и бесповоротно. Ей предстоит прожить остаток жизни с этим ужасом, этой агонией, этой болью, позором и отчаянием.

«Лучше бы мне умереть», — подумала она, и тут её мозг словно перегрузился. Где-то внутри перегорел предохранитель, и всё пошло в ускоренной перемотке: Чарльз, Бак и тот кошмарный выходной слились в бесконечный, неостановимый цикл. Элиза открыла рот в беззвучном крике… и затем потеряла сознание.