Внутри хижины царила почти полная темнота, лишь одно синее пламя горело высоко у лиственного потолка. Зрение Меррика, свойственное Киндреду, быстро приспособилось к тусклому свету, и он увидел, что они стоят перед столом, вырезанным из одного жёсткого листа яньян. За столом восседали трое Древних, ещё старше, чем мать-целительница. Определить их пол было невозможно: во-первых, все трое носили простые синие мантии, а во-вторых, каждый был частично трансформирован во вторую форму.

Приглядевшись, Меррик заметил, что у первого старейшины глаза с вертикальными зрачками свирепо светились, словно у зверя; у второго на макушке сидели короткие заострённые уши. Третий же поражал больше всего — его (или её) рот вытянулся в звероподобную морду с длинными острыми зубами, зловеще белевшими в тусклом синем свете.

Меррик нахмурился. Он знал о Древних немного, но ему было известно, что они обычно придерживаются одной формы. Удержание частичной трансформации требует колоссальной энергии и силы. Он находился в присутствии колоссальной мощи, и ему придётся ступать осторожно, пусть это и не в его стиле.

— Приветствуем тебя, самец-Киндред, и человеческое дитя-девочка, — раздался голос старейшины со светящимися глазами. Голос был мягким и ровным — женским, решил Меррик. — Мы — те, кто будет судить вас. Я вижу, кто вы есть, глазами правды.

Огромные светящиеся глаза моргнули, глядя на Меррика, а также на Элизу, стоявшую позади него и явно всё ещё смущённую своей наготой.

— А я услышу вас ушами мудрости, — сказал второй старейшина с ушами на макушке. По крайней мере, Меррику он показался мужчиной.

— А я произнесу приговор голосом справедливости, — прорычал старейшина со звериной пастью. Тоже мужчина, подумал Меррик, хотя с искажённой животной мордой определить пол было куда сложнее.

— Старейшины, — произнёс он, низко кланяясь троим и надеясь, что Элиза последует его примеру. — Благодарим вас за гостеприимство, оказанное нам за эти дни, и умоляем простить наши проступки и недоразумения между нами.

— Недоразумениями вы их называете? — потребовал ответа старейшина со звериной пастью низким, хриплым голосом. — Мы называем это богохульством. Это человеческое дитя-девочка вошла в наши земли, облачённая в священный цвет, и сорвала ветку священного скрилликса. Как вы можете оправдать такие деяния?

Меррик открыл рот, чтобы ответить, но Элиза опередила его:

— У меня нет оправданий.

Выступив из-за спины Меррика, она высоко подняла подбородок и заговорила спокойным, ясным голосом, по очереди встречаясь взглядом с каждым Старейшиной.

— Я не знакома с вашими обычаями, — продолжила она. — Но знаю, что невежество не оправдывает проступок. Я искала растение скрилликс, чтобы вылечить… болезнь, от которой мы оба страдаем. — Она кивнула на Меррика. — Однако теперь я понимаю, что должна была прийти к вам, старейшины, и смиренно умолять о ветви, вместо того чтобы брать её без спроса.

Старейшины одобрительно переглянулись, как показалось Меррику. Ему захотелось разозлиться на Элизу за то, что не дала ему говорить, но она справлялась неплохо — возможно, благодаря её тренировкам и работе на Земле? Меррик мало знал об этом, но, кажется, это связано с защитой прав детей в суде перед официальными лицами. В таком случае она идеально подходила для этой ситуации — возможно, ему стоит просто заткнуться и дать ей говорить.

— Ты хорошо говоришь за себя, чужачка, — заметил старейшина со светящимися глазами. — Но твои уста могут источать ложь, словно сладкоцвет источает нектар.

— Я готова принести любую клятву, какую вы сочтёте нужной, что говорю вам правду, — твёрдо ответила Элиза. — Но если вы решите не верить мне и сочтёте меня достойной наказания или смерти, у меня есть просьба к вам, мудрые старейшины.

— Просьба? — нахмурился ушастый старейшина. — Ты едва ли в том положении, чтобы что-то просить, чужачка.

— Но мы всё равно выслушаем тебя, — сказал старейшина со светящимися глазами. — Говори, человеческое дитя-девочка.

Элиза благодарно кивнула.

— Я прошу, чтобы любое наказание, которое вы решите назначить, пало на меня и только на меня. Меррик в этом не виноват.

— Элиза! — гневно начал Меррик, но она продолжила.

— Его уже наказали один раз за мои грехи, — сказала она. — Я хочу официально снять с него всякую вину и взять всю ответственность за свои действия на себя. Никто другой не виноват в том, что я поступила так, как поступила — вся вина должна лечь исключительно на меня.

— Элиза, нет! — Меррик взял её за плечи и развернул к себе. — Прекрати говорить в таком духе прямо сейчас.

— Нет, — спокойно ответила она. — Нет, Меррик, я не буду. Это правда — я не позволю тебе больше принимать мои наказания.

— А что если они назначат наказание, которое может тебя убить? — потребовал он. — Ты хочешь умереть?

— Нет, конечно, нет — это потянет и тебя вместе со мной, — сказала она. — Но я также не хочу, чтобы ты продолжал расплачиваться за мои ошибки.

— Хватит! — прорычал старейшина со звериной пастью, и оба обернулись к нему. — Ваши чувства благородны, — прорычал он, глядя на Элизу. — Но ваши слова — ложь.

— Нет, я клянусь! — Она лихорадочно покачала головой. — Я же сказала вам…

— Ты сказала, что действовала одна и никто другой не должен нести вину, — вмешался старейшина со светящимися глазами. — Однако здесь есть тот, кто утверждает, что был с вами — более того, он заявляет, что вина целиком на нём, точно так же, как ты заявляешь, что вина целиком на тебе.

— Что? — Элиза посмотрела на Меррика. — Меррик, ты никогда…

— Это не воин Киндред, — сказал старейшина с ушами. — Это другой.

— Ну тогда кто? — спросила Элиза, явно сбитая с толку.

— Это вот он — Бриллем из биллибов.

Элиза с изумлением наблюдала, как старейшина со светящимися глазами тянется под стол и поднимает бледно-голубого миниатюрного пони. Бережно он помещает маленькое существо на жёсткий лист стола, где оно начинает перебирать ножками и кивать головой, словно приветствуя Элизу.

— Вы сказали Бриллем? — спросила она, кивая на пони. — Его зовут Бриллем?

Имя произносилось почти с ржанием, что, как ей показалось, имело смысл.

— Именно так, — подтвердил старейшина со светящимися глазами. Пони/биллиб громко заржал, а затем трижды фыркнул. — Да, дитя леса, ты можешь высказаться, — сказал ему старейшина.

— Но… но… — Элиза неверяще покачала головой. — Он… он может говорить?

— Разумеется, может, — нахмурился ушастый старейшина. — Всё живое имеет голос — вам просто нужно иметь уши, чтобы услышать его.

Элиза резко обернулась к Меррику.

— Ты знал это? Что биллибы — разумный вид с языком и всем прочим?

Он покачал головой.

— Боги, нет. Они в основном держатся в Глубокой Сини, так что мы редко видим их возле деревень.

— Не имеет значения, понимаете вы его или нет, — старейшина с ушами кивнул на пони. — Он здесь, чтобы говорить за вас, а мы здесь, чтобы выслушать его.

— Но мне сделали инъекцию переводческих бактерий, — нахмурилась Элиза. — Почему я не понимаю, что он говорит?

— Язык биллибов гораздо больше основан на передаче мыслей, чем на звуках рта, — прорычал старейшина со звериной пастью. — Вас могли бы научить понимать их язык, если бы вы были готовы открыться, но сейчас нет времени.

— Бриллем желает говорить за вас, — сказал старейшина со светящимися глазами. — Он говорит, что именно он привёл вас в наши земли и показал вам священный скрилликс. Он знал, что это неправильно, но утверждает, что ваша нужда была велика, и он был вам должен. Похоже, вы спасли его от ксенокса?

— Ну, не знаю, спасла ли его именно я, — ответила Элиза. — Меррик в основном дрался.

Пони перебрал ножками и заржал.

— Бриллем говорит, что вы укрыли его своим телом и отказались отдать его, хотя вам грозила верная смерть, — мягко произнес старейшина со светящимися глазами. — Мы восхищаемся таким мужеством.

— Я… благодарю вас. — Элиза склонила голову. — Но не могу назвать себя очень мужественной. Я была напугана до смерти. И я не знала, что пони… э-э, Бриллем, разумное существо. Я думала, он просто беспомощный зверёк. Без обид, Бриллем, — добавила она, обращаясь к пони.

— И всё же вы готовы были отдать за него жизнь, хотя он другого вида, и вы даже не знали, что он разумен. — Старейшина с ушами кивнул. — Я слышу правду в ваших словах.

— А я вижу правду в ваших глазах, — добавил старейшина со светящимися глазами. Оба посмотрели на старейшину со звериной пастью. — Что ж, брат, какой приговор ты произнесёшь? — спросил ушастый старейшина.

Старейшина со звериной пастью нахмурился — или, по крайней мере, так подумала Элиза. С такой животной мордой было сложно разобрать мимику.

— Ты вошла в наши земли и совершила святотатство и богохульство, — прорычал он, глядя на Элизу. — Ты ссылаешься на невежество, но, как сама сказала, невежество не оправдывает проступок.

— Да. — Она кивнула, ее сердце колотилось в груди. О боже, что они сделают с ней? И сможет ли она защитить Меррика и Бриллема от того, что её ждёт?

— Ты и твой спутник уже были наказаны один раз за ваш грех ношения священного цвета, — продолжал старейшина. — И вас привел к скрилликсу по ошибке тот, кто знал, что нарушает правила. — Он кивнул на Бриллема, который тихо заржал и склонил голову.

— О, пожалуйста, не делайте ему больно! — взмолилась Элиза. — Пожалуйста, пусть наказание падёт только на меня.

— Дитя-девочка, ты должна молчать, пока произносится приговор! — резко оборвал её ушастый старейшина.

— Простите, — смиренно прошептала Элиза. — Пожалуйста, простите меня.

— Больше никаких прерываний, — прорычал старейшина с животной пастью. — Как я уже говорил, вас привели к растению по ошибке, и одно наказание уже было вынесено вам — или, вернее, твоему спутнику. — Он кивнул на Меррика, который напряжённо стоял позади Элизы. — Теперь… мне сообщили, что вам очень нужна ветвь, которую ты сорвала.

Опустив руку под стол, он поднял ветку скрилликса, которую Элиза отломила от лозы, и бережно положил её на стол рядом с биллибом. Хотя она слегка увяла, красные ягоды всё ещё выглядели сочными и свежими, а шипы — острыми и смертоносными. Элиза заметила, что Бриллем, всё ещё стоящий на столе, тщательно держится от них подальше.

— Она нам нужна, — прорычал Меррик. — От этого зависят наши жизни.

Старейшина со звериной пастью кивнул.

— Ягоды скрилликса легендарны своими целительными свойствами. Как и его шипы, хотя по совершенно иной причине.

— Не зря её называют «лозой боли», — добавил старейшина со светящимися глазами.

— Именно. — Старейшина с животной пастью кивнул. — Слушайте же мой приговор. Человеческое дитя-девочка, ты должна уколоть палец шипом ветви, которую сорвала, и позволить трём каплям крови упасть в нашу чашу честности. — Он кивнул на странную синюю деревянную чашу, которую ушастый старейшина теперь протягивал вперёд. Она была наполнена тёмно-красной жидкостью, напоминающей Элизе вино. — Мы, старейшины, выпьем твою кровь, смешанную с соком папоротника сопричастия, который позволяет передавать видения и эмоции. Поступив так, мы разделим твою боль, ибо мы не назначаем наказаний, которые не можем вынести сами.

— Четыре капли, — прорычал Меррик.

— Что? — нахмурился старейшина со звериной пастью.

— Пусть она даст четыре капли. Я тоже хочу разделить ее боль, — сказал Меррик. — Я не позволю Элизе пройти через подобное в одиночку.

Старейшины кратко пошептались, и старейшина со звериной пастью кивнул.

— Очень хорошо. Мы уважаем твое желание разделить боль любимой женщины, Киндред.

— Благодарю. — Меррик серьёзно кивнул им.

— Не за что, чужак. — Старейшина со светящимися глазами кивнул в ответ. — А теперь позвольте моему брату-старейшине закончить, пожалуйста.

Меррик снова молча кивнул.

— Как я уже говорил, — продолжил старейшина с животной пастью низким, хриплым голосом. — Ты разделишь с нами свою глубочайшую боль, человеческое дитя-девочка. И когда это завершится, мы позволим тебе забрать сорванную ветвь обратно, чтобы исцелить твои раны. Ясно?

— Да. Только… — Элиза нахмурилась. Ей показалось, она припомнила что-то, что говорил Меррик о шипах скрилликса — что-то насчёт галлюцинаций? Она не могла точно вспомнить, но это её беспокоило. — Простите, но что вы имеете в виду под «глубочайшей болью»? Яд в шипе заставит меня чувствовать, будто я горю или не могу дышать, или что? Я не боюсь, — поспешно добавила она, поднимая подбородок. — Просто… я хочу знать, чего ожидать.

— О нет, дитя-девочка. Яд шипа не причиняет физической боли, — сказал старейшина со светящимися глазами. — Он заставляет заново пережить глубочайшую эмоциональную боль из прошлого. Лишь разделив с нами свою боль и позор, ты станешь достойна получить целительную силу скрилликса.

— Ах, — еле слышно прошептала Элиза. — Ах.

Она не знала, что ещё сказать. Сердце вдруг забилось в ушах, а руки стали холодными и онемевшими. Глубочайшая боль из прошлого. Хранилище… всё будет точь-в-точь как с всеотцом. Только на этот раз все это увидят. Меррик увидит это.

— Это проблема для тебя? — резко спросил старейшина со звериной пастью. — Хочешь, чтобы мы отменили приговор? Я могу отпустить тебя прямо сейчас, но если ты не уколешь палец и не разделишь боль, мы не отдадим тебе ветвь. И обещаю вам, чужаки, мы не позволим вам сорвать другую.

Его морда сморщилась в угрожающем оскале, который напугал бы Элизу, если бы её уже не пугало до смерти нечто совсем другое.

— Элиза, детка… — Меррик положил руку ей на плечо, но она сбросила её.

— Не надо.

Он зло посмотрел на старейшин.

— Вы не понимаете, о чём просите. Вы не знаете о боли в прошлом Элизы. Вы не можете ожидать, что она вытащит всё это дерьмо и поделится им со всеми здесь — это чудовищно с вашей стороны даже просить об этом.

— Мы сочувствуем твоему беспокойству, но наш приговор остаётся неизменным, — прорычал старейшина со звериной пастью. — Час поздний, и сумерки сгущаются — делай выбор, человек!

Элиза глубоко вдохнула. Это будет конец её — конец хранилища. После того как всеотец нарушил её разум, она каким-то чудом смогла запихнуть всё обратно и снова запереть дверь, но знала: дважды так не выйдет. На этот раз всё вырвется наружу, и ей придётся столкнуться с этим — справиться с воспоминаниями и эмоциями, которые она тщательно подавляла больше десятилетия. Если бы ей дали выбор между этим и смертью, она без колебаний выбрала бы смерть.

«Но это не только моя смерть, — подумала она, мельком взглянув на встревоженное лицо Меррика. — Я убью и Меррика тоже. А я люблю его слишком сильно, чтобы сделать это».

Едва эти слова прозвучали в её голове, она поняла: они истинны. Она не просто привязана к огромному Киндреду, она любит его — любит всем сердцем. И она сделает всё, что потребуется, чтобы спасти его — даже распахнуть двери хранилища. И всё же её душа сжималась от позора при мысли о том, что он и все старейшины сейчас увидят. Что он подумает о ней, когда всё закончится? Что он почувствует?

«Наверное, не будет иметь значения, — оцепенело подумала Элиза. — Потому что, скорее всего, я буду такой разбитой, что мне будет плевать, что кто-то обо мне думает после этого. Мне просто захочется умереть».

— Элиза, ты не обязана… — начал Меррик, но она покачала головой.

— Нет, не пытайся меня отговорить. Это то, что я должна сделать, Меррик.

Медленно, словно в трансе, она подошла к длинному столу и протянула руку.

— Я готова.

— Очень хорошо. — Старейшина с ушами кивнул на ветку скрилликса. — Просто уколи палец и позволь каплям крови упасть в чашу честности.

Чувствуя, будто тонет, Элиза потянулась к ветке.

— Нет! — закричал Меррик, но было поздно: один из длинных жестоких шипов пронзил нежную подушечку её указательного пальца, и она почувствовала, как яд лозы боли проникает в её тело. Оцепенело она подержала руку над вырезанной синей чашей и позволила ровно четырём каплям крови упасть в её тёмно-красное содержимое.

«Тот же цвет, что и моя кровь. Алый — их священный цвет», — подумала она.

И тогда яд сорвал дверь хранилища с петель, и начались видения.