Медленно, но верно, по крупице за крупицей, день за днём, Элиза умирала от голода.

Она чувствовала, как это происходит, ощущала, как голод внутри неё становится сильнее, настойчивее, но была бессильна что-либо с этим поделать.

Сколько бы она ни ела, в желудке всегда оставалось грызущее ощущение, чувство, что нужно съесть ещё, даже когда она была сыта. Но это было ничто, всего лишь симптом более серьёзной проблемы. После того как её дважды вырвало в крошечной ванной, она научилась прекращать есть до того, как ей станет плохо, хотя голод по-прежнему мучил её ужасно.

Ночи были чуть легче, потому что она и Меррик могли касаться друг друга. Правда, немного — он всё ещё спал у края постели, положив руку на матрас, чтобы она могла держать его за руку. Элиза всегда начинала ночь посередине кровати, лишь переплетая с Мерриком пальцы, но часто просыпалась среди ночи и обнаруживала, что всё её тело обвивает его большую, тёплую ладонь и мускулистую руку. Словно её бессознательное тело стремилось подобраться как можно ближе к единственному источнику пропитания, когда она не могла этому помешать. Это было жалко, но Элиза, казалось, не могла с собой справиться.

И она не могла рискнуть, позволив Меррику забраться к ней на постель.

Поначалу причина была в воспоминаниях — тех, что угрожали хлынуть обратно, выливаясь из-под двери её мысленного хранилища, словно переполненные нечистоты, сочащиеся из подземного резервуара. В ту ночь, когда она проснулась и увидела огромную чёрную тень мужчины, стоящую у её кровати, они чуть не потопили её.

Оно возвращалось обрывками — все ее отвратительное прошлое, о котором она не хотела ни думать, ни вспоминать. Как слайд-шоу с ужасами, от которых она не могла избавиться.

Она увидела тень в дверях и поняла, что он там. Она знала, чего он хочет, чего намерен добиться. Бак стоял над ней, готовый защищать, его разноцветные глаза — один голубой, другой золотой — светились в ночи, из его мохнатой груди вырывалось низкое рычание. Ее милый Бак, который защищал ее, сколько мог… а потом…

«Хранилище! Надо держать это в хранилище!» Это стало её постоянной мантрой. Дверь хранилища вздувалась, трупы внутри не желали успокаиваться, всё громче и громче требуя выпустить их. «Но я не могу вас выпустить, — отчаянно думала Элиза. — Если выпущу вас, я утону!»

Она думала, что знает, почему дверь хранилища с каждым днём становится всё слабее. Отчасти виноват голод, который она отказывалась утолять. Но голод был не единственным чувством, растущим внутри неё. Было ещё кое-что — то же странное, жаркое ощущение между бёдрами, которое она испытала прямо перед тем, как Меррик явился за ней в кафе. Но оно также напоминало то чувство, что возникло у неё, когда она сидела у него на коленях во время обратного пути на материнский корабль, и он объяснял, что хочет с ней сделать — как хочет отведать её вкус…

Каким-то образом это чувство — эта сексуальная потребность — пугало её даже сильнее, чем воспоминания о Баке и чёрной тени человека, который хотел причинить ей боль. «Я не такая, — снова и снова говорила себе Элиза. — Я не делаю таких вещей. Даже не думаю о таких вещах».

Но как бы она ни старалась изгнать эти мысли из головы, её тело продолжало отзываться на чувства, подавить которые было куда сложнее. Те чувства всякий раз, когда Меррик оказывался рядом, когда она вдыхала его тёплый, меховой, дымный аромат, такой мужской и такой совершенно желанный. Когда его рука касалась её, пока они проходили друг мимо друга в узком коридоре, или когда он смотрел ей в глаза, и ей приходилось быстро отворачиваться, краснея, чтобы он не прочёл желание на её лице…

Элиза пыталась убедить себя, что это всего лишь побочный эффект их искусственной связи, но знала: это не совсем так — или, во всяком случае, не полностью. Каким-то образом её голод по его прикосновениям мутировал во что-то иное — более сильное и трудное для отрицания или игнорирования. Именно поэтому она продолжала просить Меррика спать на полу, именно поэтому шарахалась от его прикосновений и отказывалась делать что-либо большее, чем держать его за руку.

Воспоминание о чёрной тени человека давно уже было отправлено в хранилище — конечно, это был беспокойный призрак, но, по крайней мере, он больше не бродил по ее душе, не разговаривал и не будил ее криками кошмаров. Пока что Элиза держала его под контролем.

Того, что она не держала под контролем, была она сама. И это пугало её — пугало почти до смерти. Потому что сексуальное желание и страсть не были для неё естественны. Глубокое, сводящее с ума стремление к тому, чтобы ее трогали, гладили, пробовали на вкус, потерять контроль в чьих-то объятиях было совершенно чуждым — совершенно неправильным.

«Я не делаю таких вещей. Я не такая, — шептал голос в её голове — высокий, дрожащий голос гораздо более юной девочки. Жертвы. — Я не хочу быть такой. Не могу. Не буду».

Она знала, что Меррик догадывается, что что-то не так и с каждым мгновением становится ещё хуже, но всё же боролась, пытаясь контролировать и сдерживать свою смущающую проблему. В конце концов, она не могла сказать ему, что постоянно возбуждена. Хотя её лоно было влажным, а соски ныли от желания, это не то, в чём она готова была признаться даже себе самой — не говоря уже о нём.

И всё же она замечала, как иногда раздуваются его ноздри, когда они оказываются близко друг к другу, и гадала: не чувствует ли он её проблему иными способами? Не понимает ли, насколько трудной становится её жизнь, как голод и его новая спутница — похоть — разрывают её изнутри, пока она изо всех сил старается сохранить внешнюю невозмутимость…

* * *

В ночь перед тем, как они должны были выйти на орбиту Рейджерона, Меррик решил, что больше не может терпеть.

Он был терпелив, спокоен и добр, и богиня свидетель: ни одно из этих качеств не давалось ему легко. Но он не мог сидеть сложа руки и смотреть, как Элиза умирает, потому что слишком напугана и горда, чтобы взять у него то, в чём нуждается.

Он чувствовал, как волны голода исходят от неё. Их связь могла быть фальшивой, но она прекрасно справлялась с передачей её нужд и эмоций ему. Держаться за руки каждую ночь было недостаточно, чтобы утолить огромную потребность, растущую внутри неё. Это словно бросать умирающему от голода человеку несколько крошек еды каждый день и ожидать, что он выживет, — так не бывает.

Но внутри неё росло и кое-что ещё. Наряду с голодом он также чувствовал… желание. Даже откровенную похоть. Что усложняло дело чертовски сильно. Он вспомнил, что сказал Сильван: со временем Элизе потребуется более глубокое и интенсивное прикосновение, и, возможно, между ними возникнут сексуальные отношения. От этой мысли его член напрягался, а брачный узел у основания набухал от желания… пока он не вспоминал леденящий ужас в её глазах в ту ночь, когда вошёл в комнату и напугал её до полусмерти. Возможно, ее тело и было охвачено страстью, но разум — определённо нет, а это порождало новый набор проблем — проблем, которые он не мог игнорировать, если хотел сохранить ей жизнь.

Он не хотел причинять ей боль, не хотел пугать или наносить новые шрамы — сверх тех, что уже были. Но и не хотел смотреть, как она умирает. А впадины вокруг её прекрасных карих глаз говорили о том, что ее состояние ухудшается. Нужно было что-то делать, и быстро, но что?

Наконец, во время последней трапезы — регидратированных пищевых кубиков, которые они разделили, сидя друг напротив друга за крошечным откидным столиком в гостиной, — Меррик вёл внутренний спор с самим собой. Он пытался решить, как всё устроить, как дать Элизе то, в чём она нуждается, не заставив её возненавидеть себя.

Очевидно, нужно было, чтобы они оба разделись и легли в постель, просто касаясь друг друга — кожа к коже, бок к боку, грудь к груди — вероятно, всю ночь напролёт. Этого могло хватить, чтобы она продержалась, не переходя к сексу — хотя, чёрт возьми, как он мог держать её обнажённой в объятиях и не показать, насколько сильно хочет её, было за пределами понимания Меррика.

И, разумеется, оставалась проблема: как вообще уговорить Элизу согласиться на это. Он был уверен, что она всё ещё боится его — отголосок того воспоминания. Так что он едва ли мог раздеть её и удерживать силой. Даже если бы каждый инстинкт внутри него не восставал против этой идеи, он всё равно не стал бы так поступать. Он не хотел, чтобы она его ненавидела. Но что, если выбор стоит между этим и тем, чтобы смотреть, как она умирает? Что если…

— Кажется, ты о чём-то очень усиленно думаешь. — Элиза поворошила вилкой гриезских червей — деликатес с планеты Твин-Мунс. Поначалу она не хотела их пробовать, но после первого укуса показала неплохой аппетит. На тарелке осталось всего несколько червей, но озабоченный взгляд в её глазах говорил, что она их не доест. — Ты думаешь о Рейджероне? — спросила она. — У тебя там есть родня?

— На первый вопрос — нет, на второй — да. — Меррик вздохнул. — Если хочешь правды, то я думаю о тебе.

— Обо мне? — Брови Элизы приподнялись, и он услышал мгновенную оборонительную нотку в её голосе. Отлично, его определённо ждёт битва. — Почему бы тебе думать обо мне?

— Потому что ты умираешь от голода, — прямо сказал Меррик, уставший ходить вокруг да около. К чёрту светские беседы — им нужно было вынести это на открытое обсуждение.

Она отодвинула тарелку.

— Но я так сыта, что не могу съесть ни кусочка. Не понимаю, о чём ты.

— Ещё как понимаешь. — Он сверлил её взглядом. — Я чувствую это. Вот здесь. — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Мы связаны этой связью, помнишь? И мне плевать, что она фальшивая — она всё равно работает так же. Я знаю, что тебе нужно, и ты этого не получаешь. — Он наклонился к ней ближе, не отрывая от неё взгляда. — Ты не получаешь этого, потому что не берёшь.

— Я… мы… — Её рука метнулась к груди. — Мы держимся за руки каждую ночь — именно так, как ты сказал, и велел Сильван.

— Он сказал прикасаться к тебе ночью, чтобы дни проходили для тебя легче, а не то, что мы должны только держаться за руки, — заметил Меррик. — Это была моя идея после той ночи, когда тебе приснился кошмар.

Она вскинула подбородок, но никак не отреагировала на то, с каким ударением он произнес это слово.

— Однако, кажется, это работает отлично. Я не вижу особой проблемы.

Наконец Меррик потерял всё терпение.

— Проблема в том, что ты умираешь! — рявкнул он, так сильно ударив по столу, что их тарелки зазвенели. — И я не позволю тебе сидеть сложа руки и совершать самоубийство, потому что ты слишком напугана, чтобы взять то, в чём нуждаешься!

— Что ты знаешь о том, что мне нужно? — в ответ крикнула Элиза, удивив его. — Какого чёрта ты вообще что-либо знаешь?

Меррик сузил глаза.

— Я знаю куда больше, чем тебе хотелось бы, милая. Я знаю, что голод изменился. Теперь он сильнее… более сексуальный.

Лицо Элизы побелело.

— Ты… откуда ты можешь это знать?

— Я чувствую это по запаху. — Меррик глубоко вдохнул, иллюстрируя свою мысль. — Насколько ты возбуждена, как сильно тебе нужно кончить… — Он вздохнул и провёл рукой по лицу. — Послушай, в этом нет ничего постыдного, детка. Сильван говорил, что такое может случиться. Что тебе, возможно, понадобится…

— Мне не нужно ничего подобного… подобного этому. — Голос Элизы стал высоким и хрупким. — Я не… я не такая. Не такая девушка.

— Это не имеет ничего общего с тем, какая ты женщина. — Меррик старался скрыть раздражение в голосе. — Речь о том, чтобы утолить голод, пока он не уморил тебя до смерти.

— Но я в порядке… в порядке, — настаивала Элиза.

— Если ты уйдёшь, то заберёшь меня с собой. Ты это понимаешь? — Он посмотрел на свой недоеденный ужин. — При том, как установлена связь, если один из нас умрёт, то умрём оба.

— Я… о. — Элиза внезапно словно сжалась. — Полагаю… полагаю, я забыла об этом. Мне так жаль, Меррик, — прошептала она.

Он почувствовал, как сжалось его сердце. По крайней мере, ей всё ещё не совсем плевать.

— Я так и думал, что ты могла забыть, — хрипло сказал он. — И прости, что накричал на тебя. Просто я… чертовски волновался эти последние несколько дней.

Элиза прикусила губу.

— Я… я тоже, — призналась она наконец. — Эти чувства… они пугают, потому что необычны. Я обычно не… я никогда не чувствую себя так.

Меррик с недоверием посмотрел на неё.

— Что, ты никогда не была возбуждена?

Она покачала головой, немного чопорно, как ему показалось.

— Нет, конечно, нет. Я всегда слишком занята переживаниями о работе или Джеймсе, или… не знаю. О чём угодно, только не об этом, полагаю.

Меррик покачал головой.

— Когда ты сказала мне, что вы с этим идиотом-женихом не занимались сексом, я мог в это поверить. Но ты правда говоришь мне, что даже сама себя не трогаешь?

— Мы с Джеймсом ждём, потому что Джеймс уважает мои желания, — сказала она. — И нет, я никогда, э-э, не трогаю себя. Мне это не нужно.

«Возможно, сегодня ночью понадобится», — подумал он, но не сказал этого вслух. Было очевидно, что сама идея секса — даже самоудовлетворения — вызывала у Элизы сильнейший дискомфорт и защитную реакцию. Лучше вести себя сдержанно и не угрожать ей.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Оставив всё это в стороне, факт остаётся фактом: мне нужно прикасаться к тебе.

— Я знаю, — тихо ответила она. И внезапного страха, промелькнувшего в ее глазах, было достаточно, чтобы заставить его сердце сжаться.

— Это станет проблемой? — спросил он, и у него перехватило горло. — Как в тот вечер? В ту ночь, когда ты так расстроилась? — Он не собирался упоминать её «кошмар» снова, если мог этого избежать.

Она кивнула, быстро и отрывисто мотнув головой.

— Возможно.

Меррик нахмурился.

— Тогда как мы это сделаем? Как я могу прикасаться к тебе, не напугав снова? Как… — Он щёлкнул пальцами, когда ему пришла в голову идея. — Есть! — Он посмотрел на её тарелку, где она всё ещё ковыряла последних червей. — Ты закончила?

Она кивнула.

— Да. А что?

— Пойдём со мной. — Меррик протянул ей руку и наблюдал, как она борется с желанием взять её. Ему было больно видеть нерешительность в её глазах — страстное желание, воюющее со страхом. Наконец она вложила свои прохладные пальцы в его и кивнула.

— Хорошо. Пошли.

* * *

Меррик повёл её в спальню, которую они делили всё время полёта, и подошёл к шкафу для хранения.

— Вот.

Элиза посмотрела на тонкие металлические кольца, которые он протянул ей. Её сердце всё ещё гулко колотилось в груди, пока она гадала, что он задумал.

— Что это? — растерянно спросила она.

— Электрошоковые наручники.

— Что? — Она нахмурилась, глядя на него. Он стоял посреди комнаты и раздевался так, что это одновременно нервировало и возбуждало её. Боже, у него была самая поразительно мускулистая грудь, которую она когда-либо видела. Она вспомнила, как прижималась к ней — к нему — и пожелала, чтобы могла сделать это снова без страха. Без того, чтобы плохие воспоминания в хранилище вырвались на свободу. Она никогда не чувствовала себя так, когда видела Джеймса без рубашки… но, возможно, сейчас не лучшее время думать о женихе.

— Электрошоковые наручники, — терпеливо повторил он, прервав ход её мыслей.

— Хорошо… — Эти слова ничего ей не говорили.

— Они первоклассные. — Он стянул сапоги и швырнул их в угол вместе с брошенной футболкой. — Они не причиняют серьезных травм, но если надеть их на кого-то, то, когда он попытается освободиться, его хорошенько встряхнет. — Он одарил её улыбкой. — Хороший способ удержать кого-то на месте, понимаешь?

— Что? — Элиза почувствовала, как вся кровь отливает от лица, когда она взглянула на тонкие серебряные кольца в новом свете. — Но это ужасно! Зачем они у тебя вообще есть?

Он пожал плечами, его массивные обнажённые плечи перекатились при этом жесте.

— Я время от времени занимаюсь охотой за головами, наряду с поиском сокровищ и контрабандой. Они частенько пригождаются.

— И ты… ты хочешь надеть их на меня? — Элиза покачала головой и начала отступать от него. — Нет, Меррик. Нет, абсолютно нет. Я не могу… я не буду…

— Эй, стоп-стоп… погоди. — Он как раз расстёгивал ремень, но остановился и шагнул к ней, умоляюще протягивая руки. — Они не для тебя, детка — они для меня.

— Что? — Элиза была почти так же потрясена, как когда подумала, что наручники предназначены для неё. — Ты хочешь, чтобы я приковала тебя и била током?

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. — Меррик вздохнул и провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Послушай, мне просто пришло это в голову минуту назад — я думал об этом совершенно не так. Я всё время думал, что должен прикасаться к тебе, чтобы сохранить тебе здоровье, утолить голод. Но потом мне пришло в голову другое.

— Что пришло в голову? — нетерпеливо спросила Элиза.

— Что ты сама можешь прикасаться ко мне вместо этого. Подумай, Элиза, тебе нужен контакт кожа к коже со мной, вот и всё. Но это не обязательно должен быть я, кто инициирует контакт, если это заставляет тебя чувствовать себя неуютно. Если это возвращает плохие воспоминания… или кошмары.

Наконец то, что он говорил, начало доходить до неё. «Я могу прикасаться к нему. Конечно, почему я сама не подумала об этом?» Но она знала ответ: потому что она так старалась не думать о нём таким образом. Старалась не думать ни о чём даже отдалённо сексуальном.

— Я… я не знаю, — пробормотала она, прикусив губу. — Как… как именно мы это сделаем? Э-э, это… как мы это сделаем? — поспешно поправилась она.

— Всё просто. Я разденусь и лягу на постель. Ты наденешь наручники мне на руки за спиной, а затем разденешься сама. Затем прикасайся ко мне, сколько захочешь. Пока не почувствуешь себя полностью удовлетворённой. — Он приподнял брови, глядя на неё. — Поняла?

Внезапные картины заполнили её голову, образы, как она прикасается к нему повсюду, делает вещи, которых не должна, ведёт себя как плохая девочка, непослушная девочка… Её руки чесались погладить каждый дюйм его твёрдого, мускулистого тела, а её лоно никогда не было таким влажным и горячим, но разум был парализован страхом.

— Элиза? — позвал он её.

— Я… — Она облизала губы языком, который на ощупь казался наждачной бумагой. — Я понимаю, что ты предлагаешь, но я… я не уверена…

— Это не обязательно должно быть сексуальным, детка, — мягко пробормотал он. Наклонив голову, он поймал её взгляд и удержал его своим. — Не если ты этого не хочешь. Это может быть просто о прикосновениях. О том, чтобы взять то, чего ты хочешь — что тебе нужно — не боясь, что я прикоснусь в ответ. Потому что я не смогу — не когда они на мне. — Он кивнул на наручники в её руке и одарил её улыбкой. — Что скажешь?

Голод зарычал внутри неё, как голодное животное, но она всё ещё колебалась.

— Мне… мне тоже придётся раздеться?

Меррик пристально посмотрел на неё.

— Ты знаешь ответ на это. Нам нужно как можно больше контакта кожа к коже. Всё остальное не сработает.

— Я знаю, — тихо произнесла она. — Просто… я стесняюсь. Я… я знаю, ты уже видел меня обнажённой, но…

— Завяжи мне глаза, — мягко предложил Меррик. — Прикуй меня и завяжи мне глаза. Затем делай, что хочешь… что нужно.

Элиза неуверенно посмотрела на него.

— Ты позволишь мне сделать тебя беспомощным вот так? Ты доверяешь мне настолько?

Он вздохнул.

— Можешь быть уверена, что я не стал бы делать такое предложение никому другому во всей этой проклятой богиней вселенной. Но, да, детка. Я доверяю тебе.

Голод зарычал снова, и она приняла решение.

— Хорошо, — кивнула Элиза. — Давай сделаем это.