Дорогу перегородила троица криво ухмыляющихся двуногих. Бертран с Мушкилой заметили издалека четвёрку всадников, направляющихся навстречу, но приняли за очередной разъезд, охраняющий дорогу и паломников. Теперь всадники спешились, оставив одного с лошадьми на обочине, а остальные перегородили путь, поджидая Бертрана.

— Платные мосты видел, а платную дорогу в первый раз! — заозирался Бертран, понимая, что влип. Раньше он просто бы отдал разбойникам всё что есть, а обычно у него больше пары монет и не было ничего, но теперь в поясе он нёс золотые монеты! Бедняка могли и не ограбить, а если бы и ограбили, то, наградив тумаком, отпустили бы. Но обладателя золотой казны могли лишить жизни как свидетеля, чтобы избегнуть розысков и мести. — Пойду другой дорогой.

— Дорога назад тоже платная! — продолжали глумиться разбойники. — Плати здесь, монах.

Плохо дело. Его приняли за монаха, но даже это не спасало.

— Пф, пф, пф, пф! — посчитал Бертрану в спину Мушкила. Но Бертран его не понял, потому отлетел в сторону, вспахав левой стороной лица землю обочины. Двое разбойников были вооружены короткими мечами наподобие ромейских, а третий держал в руках палицу. Ни то ни другое не представляло для Мушкилы опасности. Даже нож был опаснее короткого меча. Мушкила мог нанести удар копытом на дистанции, которая для двуногого с коротким мечом была предельной. Удар на такой дистанции был бы ошибкой двуногого — Мушкила успел бы убраться, а на второй удар он времени не предоставил бы. Сейчас же разбойники не считали Бертрана опасной добычей, потому были расслаблены и держали клинки в ножнах.

Мушкила атаковал, разбойники среагировали, стараясь убраться с его дороги, но одного он всё же стоптал. Двуногий лишь успел уцепиться за шею и гриву, чтобы не попасть под копыта, но тем самым лишь помог Мушкиле. Конь отнёс его чуть дальше, чтобы его сотоварищи не успевали атаковать со спины, и укусил разбойника за лицо, отчего руки того сами разжались. Переступив по его телу, Мушкила рванулся ко второму мечнику, но тот забежал за спину двуногому с палицей и кинулся к лошадям. Вторым пришлось убивать разбойника с палицей. Тот даже не попал утяжелителем по коню, мазнув рукояткой по шее.

Тем временем бежавший мечник вскочил на коня, а разбойник, стороживший лошадей, не растерялся и, выхватив дротик, закреплённый на седле, швырнул во взбесившегося жеребца.

Мушкила не слеповатый двуногий, его конское зрение позволяло держать всех четверых в поле зрения, потому движение метающего дротик он засёк заблаговременно. В тот момент, когда дротик сорвался с руки двуногого, Мушкила прянул в сторону. Дротик лишь скользнул по левому плечу и ткнулся в жёсткую древесину вьючного седла. Глубины проникновения наконечника в сухую древесину оказалось недостаточно, чтобы удержать дротик. Он просто вывалился под ноги коню, пружинисто подскочил и воткнулся в землю перед лицом поднимающегося Бертрана, заставив его распластаться обратно.

Разбойник, метнувший дротик, уже успел вскочить в седло, чуть отстав в этом от мечника, когда Мушкила с разгона достиг стоявших в ряд невысоких лошадок разбойников и с ходу запрыгнул на них сверху, завалив на землю всех шестерых, включая двоих седоков. Испуганные лошади с воплями стали лягаться, и под «дружественный огонь» угодила шея мечника, отчего кость хрустнула, парализовав неудачливого грабителя. А вот лошадиный сторож и в этой ситуации показал себя быстро соображающим — рванул на четвереньках в кусты и вверх по склону холма, теряясь в зарослях. Мушкила кинулся было за ним, но быстро бросил эту затею. Слишком густые заросли. Он лишь проорал ему вслед, обзывая «лысой двуногой волчарой с дырявой шкурой и коротким пенисом»(64).

Когда Мушкила вернулся на дорогу, то застал Бертрана, держащего за руку, захлёбывающегося кровью разбойника, носившего палицу. Бертран молился и отпускал разбойнику грех алчности. Мушкила хотел было прервать мучения разбойника, но Бертран остановил его:

— Ты сделал достаточно, брат Мушкила!

— Убивал ли ты, сын мой? — продолжал Бертран разговор с умирающим. Разбойник мелко, еле заметно кивнул, в очередной раз выплеснув немного крови из уголка рта на бороду.

— Раскаиваешься ли? — разбойник снова кивнул.

— Блудил ли? — разбойник хотел было отрицательно мотнуть головой, но передумал и кивнул.

— Раскаиваешься ли? — умирающий вдруг замер, задумавшись, и отрицательно повёл головой в сторону. Видимо, молодой кастилец испытал сильное чувство, если не готов был отказаться от него даже на смертном одре.

Бертран вздохнул сокрушённо:

— Бог милостив! Иди и не греши в следующей жизни!

Бертран начал читать «pater noster» (65) и во время молитвы разбойник испустил последний выдох. Закончив молитву, Бертран встал и, с сожалением глядя на мёртвое тело под ногами, заметил:

— Кажется, я знаю, откуда берутся блудницы…

* * *

Все лошади неудачливых грабителей оказались кобылами, потому Мушкиле не составило труда удержать их вместе и сформировать небольшой табун. К тому же лошадки побаивались большого жеребца, достаточно мощного, чтобы сбить за раз всех четверых с ног.

Бертран оттащил всех четверых с дороги и завалил камнями в неглубоком каменистом овражке. В уплату за похоронные процедуры он собрал с трупов всё ценное, но не стал брать оружие и одежду. Горсть серебра из монет и колец была сочтена неплохой платой, и Бертран не поленился навалить камней побольше. Про лошадей Бертран даже не думал, потому весьма удивился выстроенному табуну во главе с Мушкилой, когда выбрался обратно на дорогу.

— Зачем они нам, брат Мушкила?

— Хрм?

— Ну а тебе одной не хватит?

— Хрм-фр-р⁈

— Ну а что с ними делать?

— Пфр-р!

— Продать?

Жеребец согласно прукнул.

— Я думал, что ты плохо к такому относишься, брат Мушкила?

Мушкила оглядел кобыл. Они с Бертраном уже неплохо понимали друг друга, но иногда монах сильно раздражал жеребца своим непониманием обычных житейских истин. Ну как объяснить, что этим кобылам, привыкшим жить с двуногими, нужен новый хозяин? Что они не выживут среди хищников без табуна?

На неприспособленность к жизни Бертрана Мушкила грешил зря. Бертран оглядел всех лошадок.

— Тавро не стоит, хорошо. Эти два седла оставим, слишком приметные.

Бертран повернулся к Мушкиле:

— Я же не воин, чтобы утверждать, что это всё с бою взято. Да и разбойники вполне могут оказаться местными жителями. И весьма уважаемыми. Нам твои военные замашки брать всё ценное подряд могут дорого встать! Меня на сук, как разбойника, а тебя и вправду продадут!

Мушкила презрительно фыркнул.

Бертран тоже зря пенял Мушкиле за отношение к военной добыче. Двух лошадок он удачно пристроил за полную цену случайным паломникам на следующей ночёвке в ближайшем монастыре. У группы паломников в дороге одна за другой захромали пара лошадей. Третью он продал тут же келарю монастыря. Немного дешевле, но тоже неплохо. А четвёртую продал уже в Бургосе, куда путники добрались через два дня.

Бургос — столица Альфонсо Храброго, короля Кастилии и Леона. Королевский замок, расположенный на высоком холме, виднелся издалека. Как только путники, ведущие свой путь по узкой долине реки Вена, вышли к долине реки Арлансон, и высокие холмы расступились в стороны, сразу открылся вид на замок, а немного позднее и сам город, лежащий у подножия замкового холма, и вытянувшийся вдоль реки. Своей вытянутой формой город немного напоминал Прад. Только Прад выглядел деревней по сравнению с Бургосом. Да и долина Теты в месте расположения Прада не шла ни в какое сравнение с шириной долины Арлансона. Сама река воображение Мушкилы тоже не поразила. В Аль-Андалус он видел реки шире и глубже. Это не мешало Мушкиле радоваться, предвкушая банные процедуры. Река Вена, вдоль которой они шли весь день, была скорее ручьём и удовольствия зайти по самое пузо в воду предоставить не могла.

Бургос имел посад, который в виду географических особенностей вытягивался вдоль дороги с двух сторон города. С одной стороны город ограничивала река Арлансон, а с другой высокий крупный холм королевского замка.

В посаде Бургоса располагались редкие для Испанской марки заведения — таверны, предоставляющие путникам еду и кров на ночь. Безопасный ночлег вдоль дороги можно и нужно было искать в монастырях, но здесь, в столичном городе разбоя можно было не опасаться, и горожане постарались отщипнуть свою долю от кошельков паломников.

Прибытие под вечер не позволило Бертрану найти другой вариант ночлега, потому оставшись в таверне он тем не менее провёл бессонную ночь. Он был богат, как никогда в жизни, и на своей шкуре испытал мудрость своих же слов: богатство всё равно заставит служить себе.

Утром Бертран продал последнюю лошадь тут же в посаде и направился в город. Мушкилу он брать не хотел. В тесноте города с конём неудобно, да и платить за коня желания не было. Мушкила тоже не рвался, чувствуя себя неуютно на улочках, где он даже не мог свободно развернуться, но в конюшне при таверне было ещё хуже. Потому Мушкила воспротивился желанию Бертрана оставить его в конюшне, и тому пришлось взять коня с собой. Разгромленная конюшня обошлась бы дороже платы за вход в город с конём.

Бертран обходил купеческие дома. Купеческий дом представлял собой двух, а чаще трёхэтажное здание, где на верхних этажах жила большая семья — род купца, а на первом этаже лавка и склад, иногда мастерские. В зависимости от того, чем занимался купец. Такие дома располагались в большинстве своём на основных более широких улочках города, с которых Мушкила сворачивать отказывался. Когда Бертран скрывался в купеческих домах или по чьей-то подсказке уходил искать купца в боковую улочку, то Мушкила оставался у коновязи. Само собой, не привязанный, но у коновязи ни у кого вопросов по поводу бесхозной лошади не возникало. Пару раз его пытались увести, но быстро отказывались от своих намерений, быстро удаляясь и баюкая прижатые к груди окровавленные кисти.

— Нашёл! Нашёл! — возбуждённо шептал вернувшийся Бертран, подбежав к коню. — Нашёл хороший шатби у местного купца.

— Пф!

— Хороший, я щупал! Но не продаёт!

— Хрм?

— Говорит, по заказу монастыря близ Леона привёз, весь товар оплачен заказчиком. Ни одной кипы не уступил. Говорит, не может.

Мушкила шумно вздохнул.

— Но он завтра везёт товар заказчику. Поедем с ним, я уверен, что договорюсь с монастырским келарем. Переплатим, конечно, но так будет всё равно дешевле и безопаснее, чем самим ехать в Толедо!

Мушкила вытянул губы и напоказ огляделся по сторонам. Бертран его понял.

— А я чем занимаюсь? Здесь они в основном тонкой шерстью торгуют. С маврами три купца напрямую дело имеют и только двое возят шатби. У того, другого, я уже был. Его шатби хуже. Лучше еврейского, но нам не подойдёт. Кстати, я у него киноварь (66) купил! Будет чем инициалы расписать!

Бертран был воодушевлён и суетлив. А ещё его пояс жгли, спрятанные монеты. Бертран уже мечтал от них избавиться.

На ночёвку вернулись в прежнюю таверну, а с рассветом снова невыспавшийся Бертран, словесно понукая Мушкилу, уже направлялся к воротам. И оказался прав, потому как купец попался расторопный, и когда Бертран с Мушкилой подошли к его дому, то никаких следов приготовления к выходу не застали. Подождав немного, Бертран постучался, и ему неласково ответили, что хозяин уже уехал. Догнали купца уже за городом. Купец ехал на двух повозках с пятью помощниками — то ли родственниками, то ли слугами. Через четыре дня достигли монастыря.

Монастырь оказался на день пути ближе, чем Леон, и немного в стороне. У здешней реки, которую местные называли Эслой, имелась весьма широкая и, несомненно, плодородная пойма, которая ограничивалась резким подъёмом в окружающие холмы. Как будто берег давно пересохшей и очень широкой реки. На этом высоком «берегу» и стоял монастырь Сан-Мигель-де-Эскалада. Его центральные постройки казались древними, ещё ромейских времён. Однако купец рассказал, что монастырь основали бежавшие из Кордовы мосарабы «всего лишь» полторы сотни лет назад. А древними постройки выглядят из-за того, что раньше тут была вестготская церковь. Вот она была старая. От неё осталось много камней, колонн, которые мосарабы использовали в своём строительстве. Получилось то, что получилось. Из слов купца было понятно, что он не в восторге от красоты построек монастыря.

Монастырь процветал. Его центральное здание было частично окружено хозяйственными каменными постройками, а между ними внутренний двор защищала невысокая каменная стена. Впрочем, серьёзный штурм такая стена не сдержала бы, но от ворья, разбойников и хищников её вполне хватало.

Бертран расчётливо не лез к келарю монастыря, пока тот не завершил торговые дела с купцом. Это оценил и сам келарь, которые сам подошёл к Бертрану поинтересоваться, что нужно такому вежливому человеку?

Удивительное дело, но стоило Бертрану начать разговор с кем-либо, кто имел хоть какое-то отношение к спискам (67), как собеседник мгновенно проникался доверием и дружелюбием.

То есть Бертран опять забыл про Мушкилу. Он простоял под вьючным седлом некоторое время, пока на него не обратил внимания какой-то сердобольный монах. Монах разгрузил и напоил его, но пастись не отпустил. «Чтобы не потерялся и поля не потравил», — объяснил монах, охотно разговаривающий с конём.

Бертран заявился, когда солнце уже клонилось к холмам.

— Прости, брат Мушкила! Они здесь списки делают и много, представляешь⁈

«А то так было непонятно, зачем им столько шатби!» — Мушкила принюхивался к Бертрану, но от него вином не пахло. — «Ну да, в округе виноградников не видно, одни оливы, а поить покупным вином всяких проходимцев, продающих коней — казны не напасёшься!»

— Шатби я купил. Уговорил келаря на разрешение воспользоваться ножом для резки (68). Руки чешутся попробовать. Давай здесь остановимся на несколько дней?

Решив остаться, они приговорили себя к очередному жизненному испытанию.

Поначалу всё шло прекрасно. На Мушкилу по недогляду наскочил местный жеребчик. Винить его в этом не стоило, у него выбора не было. Жеребчик был мелковат и слабоват. Мушкила два раза борцовским приёмом опрокидывал его наземь, а третьего раза не понадобилось. Так Мушкила попал в местный табун. Точнее, табун попал под его начало. Лошадок было семеро и все работящие. В смысле постоянно то одна, то другая таскала повозки. В общем, работа вожака была необременительная, а монахи Мушкилу сильно зауважали. Не за мощь и красоту, а за то, что под его чутким руководством ни одна кобыла ни разу не залезла на обработанное поле. Если бы ещё такую мощь в повозку запрячь, но Мушкила такого делать с собой не позволял. Единственную попытку он мягко пресёк. Твёрдым копытом по мягкому месту.

Бертрана тоже заметили. Его рьяное трудолюбие, а главное, умение переписчика привело к тому, что настоятель монастыря предложил Бертрану присоединиться к братии.

Первые мосарабы — основатели монастыря давно почили, и на арабском в монастыре никто не говорил, но мосарабские особенности христианских обрядов остались. Потому к странностям Бертрана никто не придирался. Братия была весьма терпима к отклонениям и толкованию веры.

И Бертран согласился. С чем и пришёл к Мушкиле.

— Понимаешь, брат Мушкила, здесь я смогу закончить свой труд. Здесь всё для этого есть. А там только Бог знает, что случилось с Её милостью? Сдержит ли своё обещание? Не рассердится ли за то, что мы пропали? Потому и решил: останусь здесь на некоторое время, а там посмотрим. А ты как, брат Мушкила?

Жеребец в ответ неопределённо пфыкнул.

64 — Ругательство Мушкилы не носит сексуального подтекста. Речь о неспособности претендента на табун подтвердить силой свой мандат.

65 — Pater noster — Отче наш (латин.)

66 — Киноварь — сульфид ртути, который использовался для приготовления ярко-красной краски. В книгописании применялся для оформления декоративных элементов (заглавных букв-инициалов, орнаментов, рисунков). Ядовит из-за содержания ртути. К северу от Кордовы в местечке Альмаден находится один из крупнейших рудников этого минерала. Альмаден на арабском означает «рудник».

67 — Список — рукописная копия. Здесь имеется в виду переписывание и изготовление книг.

68 — Нож для резки бумаги — это такая гильотина с «ручным» приводом. Вполне себе технологичный станок для средневековья.