Мушкила отирался у импровизированной занавески и фыркал, стараясь обратить на себя внимания. Он своего добился — Санча высунула голову наружу и вопросительно посмотрела на коня. Мушкила снова фыркнул. Короткий мыслительный процесс привёл девушку к мысли, что коню что-то нужно. Поскольку для бытовых надобностей у него был Генца, то потребность коня явно духовная. Видимо, Мушкиле хотелось «поговорить».

— Вы что-то хотите сказать, Ваша милость, или у вас вопрос?

Мушкила прукнул.

— Вопрос? — конь снова прукнул. — О чём же? М-м… О ереси Бертрана?

Мушкила обрадованно затряс головой. Санча понимала его как не один двуногий до этого.

— Бертран считает, что…

Мушкила замотал головой, показывая, что его интересует другое. Девушка заметила, замолчала и призадумалась.

— Вас интересует ересь, но не то, что говорил Бертран? Вас интересует, что такое ересь?

Мушкила снова обрадованно всхрапнул и прукнул. Образованная Санча решила выдать всё, что знала.

— Слово это греческое «эйросис». Предполагает иное толкование учения. Когда кто-то толкует веру в противоречии с догматами веры Святой Церкви, то это и есть ересь. Дядюшка говорил, что теологические споры дело хорошее, пока не заходят слишком далеко, уводя с истинного пути. Бертран зашёл далеко.

Протяжное «тпр-р-р» из пасти Мушкилы можно было истолковать как сильное сомнение. Санча, накинув плащ-эсклавин, вышла к нему.

— То, что Бертран оказался прав по поводу Вашей сущности, не делает его правым во всех остальных вопросах!

Общение с Бертраном и так поколебало восприятие мира примерной католички Санчи, и ей был неприятен факт, что Мушкила, похоже, занял сторону еретика Бертрана.

— К дьяволу еретика! — разозлилась Санча. — Мне нужен Ваш совет, Ваша милость! Двор архиепископа куда больше резиденции виконта Конфлана, и Вам не удастся так легко гонять его слуг, а моё влияние будет крайне незначительным. К тому же я не знаю, насколько мои гвардейцы умеют держать языки на привязи. Особенно после монастырского вина. Архиепископ Далмаций ставленник Папы, а в Риме считают, что мы здесь не особо крепки в вере. Да, со слов дядюшки, но ему можно доверять в этом вопросе. Как же нам быть?

На одном дыхании девушка вывалила всё, что мучило её последние дни. С одной стороны, ей стало легче, а с другой — стыдно. Её всегда учили, что членам графской семьи не подобает проявлять слабость на людях. А раз Мушкила не ангел, то перекладывать на него свой груз было именно проявлением слабости.

Мушкила отвернул голову, но Санча быстро сообразила, что конь ищет подходящий участок земляного пола. Санча быстрым шагом сходила к скарбу Икаца и выудила из него лопатку для перемешивания, ставшей письменной принадлежностью Мушкилы. Ухватив пастью лопатку, Мушкила начал вычерчивать знаки. Круговые движения ему давались плохо, поэтому вместо кружков он ставил точки, из-за чего его каракули считывать было непросто.

— Пробатио роборис…(21)

Чуть подумав, Мушкила добавил ещё два знака с точками.

— Зло…а-а, соло…

Санча приблизилась к коню, оперев висок о его шею, так, чтобы её не было видно васкам. Слёзы текли из глаз, она тихо плакала, стараясь, чтобы этого не заметили васки. Её детство опрокинули вместе с повозкой разбойники, а отрочество прошло сейчас. Сказка с приключениями кончилась. Впереди взрослая жизнь со взрослыми трудностями и беспощадной ответственностью за ошибки. И никого рядом, на кого можно безоглядно положиться. Графская доля.

Мушкила стоял и похрапывал, успокаивая Санчу, а заодно маскируя исходящие от неё звуки. Он и сам раздумывал о будущем Санчи и пришёл к выводу, что в Нарбуно ей лучше отправляться без него. В городе от него пользы немного, а гвардейцы смогут защитить свою домину от разбойников в дороге. От более же крупных двуногих хищников ни гвардейцы, ни Мушкила не помогут, но угрозы для жизни от них не было. Крупные хищники двуногих стремились включить Санчу в свою стаю. Ну так ей всё равно придётся куда-то прибиться. Кроме того, в последнее время Мушкила стал задумываться о том, что имя ему дали не просто так. Он действительно ощущал, что притягивает несчастья для окружающих его двуногих. Так, может, Санче будет лучше дальше без него поблизости? В любом случае Мушкила, как жеребец, считал свою задачу по спасению жеребёнка выполненной. Другое дело, что «камни» продолжали беспокоиться, но это Мушкилу не удивляло. Если «камни» — душа двуногого, то у двуногих должна оставаться привычка заботиться о своих жеребятах даже после взросления. Очень уж долго двуногие растят своих жеребят.

А ещё «камни» сильно интересовались Евангелием. Мушкила впервые почувствовал отдельный интерес «камней», осознавая, что этот интерес не его самого. А у Мушкилы появился интерес разобраться с «камнями». До встречи с Бертраном он относился к ним как к данности. Теперь же он вдруг понял, что это часть испытания и его следует пройти. Вот только кому оно предназначено: Мушкиле или возрождённой душе, зажатой в «камнях»? И ещё… надо ли ему, чтобы они раскрылись полностью?

* * *

— Ваша милость, — Икац неуверенно потёр кулаком нос, — тут как бы… если Кепа дичь будет приносить, то ладно, а если в пути, то припасов еды на день-два осталось.

Санча медленно кивнула, дав понять, что приняла к сведению, и Икац, немного помявшись, отступил от домины. Кепа нашёл поблизости людское жильё, но лето в разгаре — для мены были только бараны, а мясо Кепа исправно поставлял. Немного, но стабильно. То зайца, то куропатку, то фазана. Охоту Кепа любил, и как только выяснилось, что они встали лагерем надолго, то первым делом избавился от конкурентов — волков. А потом расставил нехитрые силки, что и давало дичь на стол гвардейцам. Домина стала отказываться от мяса, что несказанно печалило Кепу и сильно усложняло Икацу работу по приготовлению пищи. Спасала крупа, но мешочек с запасом стал умещаться в две ладони, о чём и не преминул предупредить Икац.

— Зумар, — позвала Санча. В отряде уже выстроилась иерархия, и если мнение Зумара принималось во внимание, то остальным была отведена роль исполнителей.

Некоторое время в закутке домины гудел приглушённый басок Зумара, изредка прерываемый короткими вопросами домины. Затем Зумар вышел наружу и привёл с собой Бертрана.

— Нам пора выступать в Нарбуно, — начала Санча, но допустила небольшую паузу, которой поспешил воспользоваться Бертран.

— Ваша милость, как Вы уже поняли, мне не рады в Нарбуно…

— Мушкиле тоже не будут рады…

— Ох, Ваша милость! — сообразил Бертран. — Мне такого коня не прокормить!

— Тут ты прав, конь особый. И доверить его некому — уведут и продадут!

— Ваша милость, — продолжал отнекиваться Бертран, — у меня же его также отнимут!

— Тебе нужно позаботиться о нём, пока не выздоровеет. Потом Мушкила о себе сам сумеет позаботиться, — Санча взглянула на коня. Мушкила утвердительно прукнул. — И потом нрав Мушкилы ты и сам понял. Поубивает он охотников до чужого добра, и грех перейдёт и на тебя, если не уследишь.

Бертран вскинулся горячо возразить против такой ответственности, но Санча припечатала:

— Книга останется с Мушкилой! Тебе нужно продержаться здесь несколько недель. Как только смогу, пришлю Генцу за Мушкилой.

— Сбежит, — заметил Зумар, возвышающийся по правую руку от домины.

Санча приблизила лицо к Бертрану, пристально взглянув ему в глаза:

— Выполнишь, и я клянусь, что когда вернусь в Перпиньян, дам тебе защиту и помогу тебе с твоим делом!

Бертран вздохнул, не смея отвести взгляд от серых глаз домины.

— Хорошо. Я присмотрю за Вашим конём, Ваша милость.

Санча ещё на несколько мгновений зафиксировала взгляд на еретике и, поверив, перевела взгляд на Зумара:

— Завтра с утра выступаем.

Зумар кивнул и, пихнув в плечо Бертрана, потащил его наружу.

Санча обернулась к Мушкиле:

— Ваша милость, как только добуду деньги, сразу пришлю Генцу или кого-то из гвардейцев. Есть у меня задумка, как это провернуть без векселя! И спуску этому еретику не давайте!

* * *

В этот последний вечер Бертран переводил им о предательстве Иуды. Скрипела кожа сжимаемых в ладонях рукоятей тесаков. До этого путешествия слышать Писание доводилось им со слов священника в редких проповедях и притчах. Что-то они знали, но сейчас слушали Евангелие, как впервые. На неискушённые не отягощенные образованием души жизнеописание Иисуса оказывало мощное эмоциональное воздействие.

Первым не выдержал Кепа. Вскочив на ноги, он выкрикнул:

— Как же так? Зачем? Почему Иуда предал?

— Как-то непонятно, — поддержал Зумар точку зрения Кепы. — Тридцать серебряников — это сколько? Тридцать дирхамов или больше? Что за серебряник такой?

— Какая разница! Хоть бы и золотой! — перебил Генца. — Разве после всех чудес, увиденных собственными глазами, можно было сомневаться в Мессии? Какой смысл предавать одному из ближайших учеников? Что за бред⁈

— Может, он изначально был подсылом? — неожиданно предположил Икац.

Довольный Бертран только кивал словам васков. Когда каждый высказался, он вопросительно посмотрел на Санчу. Гвардейцы вслед ему тоже перевели взгляды на свою домину. Санча удивилась такому интересу, но высказала своё мнение:

— Я моложе всех присутствующих, но даже я знаю, насколько подлы бывают люди. Такова человеческая порода. Больше десятка человек в ближнем окружении — предательство неизбежно рано или поздно. К тому же Искариот был казначеем Иисуса (22).

Санча пожала плечами. Для неё всё было логично. Любой граф имел желание через пару лет подвесить своего казначея на дыбу, подогреть ему пятки на жаровне и допросить, куда подевались его графские деньги?

— Может, дальше сказано? — предположил Зумар.

— Нет, — отвергла его предположение Санча. — О причинах предательства ни в Евангелии от Матфея, ни в других не сказано. Если не считать таковым, что в Иуду вселился сам Сатана.

— А есть ещё другие Евангелия? — удивился Зумар.

Санча и Бертран одновременно кивнули, подтверждая.

— От других апостолов, — пояснила Санча.

— Ну держал человек казну и что? Казну доверяют верным и честным! — выразил своё несогласие Генца.

Санча тихо хмыкнула, на что обратил внимание Бертран:

— Вот, Генца, домина с тобой не согласна, а Её милость видела казначеев побольше нас вместе взятых. Может ты и прав, но помнишь, что я говорил о богатстве? Богатство найдёт способ заставить служить себе. Это яд даже для самых честных и верных.

— Ну ладно, — продолжал упираться Генца, — пусть Иуда оказался нечист на руку, но его предательство бессмысленно! Неужели тридцать серебряных монет такая несусветная сумма, которую он не смог бы собрать, служа Христу? Глупость же!

— Так при Иисусе он их тратить не мог. Ученики следовали за ним неотступно и в роскоши не жили, — Икац в этот вечер удивлял хладнокровной рассудительностью.

Васки молчали, уставившись в землю под ногами. Размышляли.

— А повесился зачем тогда? — нашёл новую нестыковку Генца.

— Думаю, всё пошло не так, как он измыслил, — обронил Икац. Санча бросила на него заинтересованный взгляд. Кашевар открылся с новой стороны.

Наконец, Зумар обратил внимание, что сам Бертран как бы и не участвует в споре.

— А ты сам что думаешь? — спросил Зумар Бертрана напрямую.

— О том я и сам размышлял много… Не давал мне покоя поцелуй Иуды (23), — Бертран обвёл всех взглядом, проверяя, понимают ли собеседники его мысль. Возмущение васков поступком Иуды показывало, что им невдомёк причины такого действия предателя.

— Мог ли предающий таким образом указать на Иисуса?

— Да зачем вообще было на него указывать? Будто после его проповедей его не знал никто? — Генца в сердцах сломал голыми руками приготовленную для костра толстую ветку, которую и ногой сломать было бы непросто.

— Вот именно! — Бертран словно светился, беседа доставляла ему большое удовольствие. — И всё же?

— Гнусный предатель мог. Отчего нет? — предположил Зумар.

— А Иуда после предательства повесился, значит, совесть у него была. Гнусный предатель только бы посмеялся. Думаю, Икац прав, Иуда хотел добиться своим предательством другого. Помните, как женщина омыла Иисусу голову драгоценным миром, а Иисус сказал ученикам, что это она приготовила его тело к погребению? Только после этого Иуда пошёл к первосвященникам, ибо понял, что слова Иисуса о смерти означают то, что означают.

— То есть смерти Иисусу Иуда не хотел, а наоборот? — высказал догадку Кепа.

— Зачем тогда предавать его первосвященникам? — возразил Генца.

— А чтобы столкнуть их лбами, — предположил Икац. — А в победе Иисуса с Божьей помощью он, видимо, не сомневался.

Бертран посмотрел на Санчу, и та согласно медленно смежила веки, показывая, что заметила рассудительность Икаца.

— Я тоже пришёл к такому выводу, Икац, — ответил Бертран. — Иисуса называли Царём Иудейским (24) и обвиняли в том же! Иудея в те времена была под властью Рима. Может такое быть, что ученики и прочие ожидали от Мессии восстановления Израильского царства? Мог он? Мог. Мог ли повергнуть римские легионы? Верую, что мог. А ведь тогда Иуда кем бы стал? Царским казначеем! Возможно было ему так думать? Потому и целовал Иисуса как царя своего, а не как предатель жертву!

— Так вот почему Иисус знал о предателе, но ничего не предпринимал! Но, если честно, я не понимаю, что плохого могло случиться, стань Иисус царём? — спросил Зумар.

Бертран сокрушённо помотал головой:

— То путь человеческий, путь соблазна, отводящий от Царства Божия и возвращающего в Царство земное, то есть в Ад! Вот мусульманский пророк пошёл по пути земного Мессии воевать царство Божье на земле. И что получилось? Нет у сарацинов больше единства, и наследников пророка у власти тоже нет. Ложный путь.

А вот тут настала очередь удивляться Мушкиле. То, что Бертран еретик Мушкилу ничуть не волновало. Какая разница, христианин или еретик? Но вот такая постановка вопроса о роли пророка… Оказывается, не только у мусульман были претензии к христианам по поводу искажения божественного Послания и предназначения пророка. А ведь мусульмане считали Коран исправленной и улучшенной версией Послания, тем не менее признавая Инджил и Таурат (25) истинными.

Темнело. Генца всё это время не просто так ломал ветки — готовил лучины. Теперь поджёг и стал подсвечивать Бертрану:

— Давай дальше читай! А то уйдём и не узнаем, что дальше.

А дальше васки плакали, как дети. Сцена суда над Иисусом и его последующей казни произвела глубокое впечатление на юношей. В общих чертах они эту историю знали, но Бертран своим мастерским переводом придал сцене жизненных красок. Бертран и Санча умилялись реакции юных васков. Им-то этот сюжет был знаком прекрасно и уже не давал ярких впечатлений. Пожалуй, единственный из присутствующих, на кого трагическая развязка не оказала эмоционального влияния, оказался Мушкила. Жеребец видел и более ужасные картины. Как хищники раздирают и пожирают ещё живую жертву, как двуногие режут и разделывают барана, как двуногие тысячами убивают друг друга. Но одно дело Мушкила, а другое дело «камни» в его голове. Эта возрождённая душа, похоже, тоже сильно переживала. Череп Мушкилы напоминал осиное гнездо с разозлёнными обитателями. Так сильно и быстро крутились «камни», что это вызывало у Мушкилы весьма болезненные ощущение и головокружение. В такие моменты обычно происходило что-то необычное. «Камни» разрушались и отдавали знания или воспоминания. Мутные видения и вправду посетили Мушкилу, но в них было всё смешано: двуногие и кони. Жеребец ничего не понял. Видения схлынули, оставив недоумевающего Мушкилу: «Причём тут кони?»

* * *

Отряд уходил по извилистой тропе. Санча ехала верхом на кобыле и часто оборачивалась. На сердце у неё было неспокойно. Не нравилось ей это слово, которое начертал Мушкила: соло. Похоже на прощание. Обернувшись в последний раз Санча уже не увидела постройки, возле которой остались Мушкила и Бертран.

Зумар понял состояние домины и чуть приотстав, чтобы поравняться со всадницей, спросил:

— Может, следовало всё же взять с него клятву или как там у монахов… обет?

Санча лишь мазнула Зумара взглядом и отрицательно качнуло головой, её мысли всё ещё витали там, у заброшенного монастыря.

— Этот еретик не верит в клятвы, — пояснила свои действия домина.

— Он умён, — согласился Зумар, — но можно ли ему доверять? Лошадей же он потравил и книгу… похитил!

— Вот поэтому я пообещала ему то, от чего ему трудно отказаться. Без помощи купить шатби он не сможет. Не сам же он пойдёт добывать шатби у мавров?

«Если с Мушкилой что-то случиться, я сама найду этого еретика и в котле сварю», — вспышка злобы прогнала плаксивое настроение. Больше Санча не оглядывалась.

21 — проверка силы или испытание на прочность (латин.)

22 — В Зачале 45 Евангелия от Иоанна упоминается «у Иуды был ящик, то некоторые подумали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим».

23 — Поцелуем Иуда обозначил Иисуса, когда привёл «множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных».

'Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его.

И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви́! И поцеловал Его'.

Зачало 108 Евангелия от Матфея.

24 — Пусть читателя не вводит в заблуждение различные «звания» Иисуса: Царь Иудейский, Христос, Спаситель, Мессия. На иврите это всё «машиах», что буквально означает «помазанник». Отсюда растут корни королевских и царских «инаугураций». Иносказательно у иудеев означает ещё «духовный лидер» и «царь». Христос — помазанник на древнегреческом. То есть Иисуса на самом деле называли Машиахом (Помазанником), и это вкупе означает и Царь Иудейский, и Христос, и Мессия, и Спаситель. В этой связи возникает вопрос, что конкретно спросил Пилат у Иисуса: «ты Царь Иудейский?» (зач.111 Евангелие от Матфея). И что было написано на табличке по-гречески и по-римски, которую поставил Пилат на кресте? (зач.60 Евангелия от Иоанна).

25 — Инджил и Таурат — под такими названиями упоминаются в Коране Евангелие и Тора.