Уважаемые читатели, сегодня для вас сюрприз. Утром позвонили с работы, сказали что сегодня для моего тура нет заказов, так что я дома, а значит есть время для 7 главы. Я также более чем уверен, что мой замысел по рейду на Житомир и Ровно реален. В Блоге я это обосновываю, но мне очень важно мнение именно тех, кто воевал, не таких, как я, кто ориентируется на книгах и фильмах, а также простом анализе, а кто имеет реальный боевой опыт, причём в рейдах. Итак, а теперь 7 глава.

Глава 7

Мы опоздали всего на несколько часов, но главное — опоздали, а значит жители этой деревни погибли. Приди мы на 3 — 4 часа раньше и тогда смогли бы предотвратить бойню. Когда наш авангард, возглавляемый Петренко, вышел к окраине села, нас встретила не тишина, а уже едва заметный дым, тянувшийся к небу с окраины деревни от сгоревшего амбара. Вокруг обгоревших брёвен, с автоматами наизготовку прохаживались каратели — тот самый литовский батальон, приданный СС. Они смеялись, поправляя портупеи и закуривая сигареты, словно закончили обычную работу в поле.

Я видел всё это через оптику своего бинокля. Мои пальцы вцепились в дерево ложа так, что костяшки побелели. Я не просто чувствовал ненависть — я чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Тот «Гридень», который просчитывал логистику и ТТХ, на секунду отступил, уступив место ледяному палачу. Каратели с видом хозяев расположились на ночлег в зачищенной деревне. Пришлось подождать, пока не стемнело, и они не легли спать, тогда мы и взялись за дело. Тихо сняли часовых, но не убили, а оглушили, быстро сдохнуть для этой нелюди это награда, а они должны мучиться перед своей смертью. Затем все бойцы рассосались по деревне и ровно в 11 вечера начали. Сработали чисто, всех взяли живыми, а затем наступило место наказания. На карателей надели только куртки, а брюки с трусами наоборот сдёрнули. Это было не извращение, это было унижение, а ещё им всем привязали правые руки в жесте Зиг хайль. Также у всех забрали документы, это были прибалты и после войны семьи этих уродов ответят за их преступления. Затем на площади врыли колья, тонкие, и на них под стрёкот киноаппаратов и принялись насаживать карателей. Правда перед этим им всем был зачитан приговор трибунала 13 бригады специального назначения войск НКВД. Это в основном для моих бойцов. Это я, человек будущего насмотрелся различных ужастиков, Голливуд порой такое снимает, что смотреть могут только люди с крепкой психикой. А тут наглядное сажание на кол, хоть и за дело, что видели все бойцы, но всё же с приговором как-то солидней получается. Мои бойцы меньше рефлексируют, всё же мои методы средневековые и для них совсем дикие, а так их психика меньше страдает, да и мне иметь у них образ конченного психопата и садиста тоже не хочется. И это всё фиксировали на плёнку — преступление и наказание. Один из карателей на чистом русском умолял пощадить его.

— Операторы! — крикнул я, не оборачиваясь. — Сюда!

Когда они подбежали, я уже держал его за шиворот, глядя, как он, хлюпая кровью, пытается оправдываться.

— Снимайте его лицо, — сказал я операторам, глядя прямо в объектив. — Пусть все видят этого «героя». Пусть видят, как скулит та тварь, которая только что жгла детей.

Мы начали методично сажать эту нелюдь на колья. Это была не просто казнь — это была демонстрация. На глазах у камер, под монотонное жужжание киноаппаратов, мы превратили их торжество в их же персональный ад.

— Снимайте всё! — мой голос гремел над площадью. — Каждый кадр — в Центр! Пусть в Москве знают, с кем мы воюем, и пусть те, кто потом будет смотреть эту хронику, поймут, что милосердия к этим ублюдкам не будет!

Я не хотел, чтобы они умерли быстро. Я хотел, чтобы каждый из них перед смертью осознал, что именно он натворил. Именно поэтому длина кольев была рассчитана, что бы сразу не умер, но и что бы выжить когда снимут было нельзя. Когда на кол посадили последнего карателя, я скомандовал:

— Уходим. Рамм скоро пришлет сюда свои «Ягдкоманды», чтобы узнать, почему его верные псы замолчали. А мы оставим им послание, которое они не смогут игнорировать.

Рядом висело моё очередное послание немцам на немецком.

Господа каратели, каждый из вас, кто будет повинен в расправах над мирным населением окончит свою жизнь так, как эти ублюдки. И ещё, ваши семьи мы тоже не оставим без внимания, они тоже в своё время ответят за ваши преступления на нашей территории. Командир 13 бригады специального назначения войск НКВД, Гридень.

Мы растворились в ночи, оставив за собой лишь поле кровавой жатвы, которое должно было стать последним уроком для всех оккупантов.

Волков, как и договаривались, вышел на связь в квадрате, который мы выбрали для «приманки». Заброшенный хутор, окруженный густым, почти непроходимым ельником — место, которое выглядело как идеальный «радиоцентр» для диверсантов.

Радист Волкова быстро отстучал радиограмму в центр. Мы с Петренко сидели в сотне метров, в густой кроне старой ели, и наблюдали, как вдали проявляется облако пыли. Рамм клюнул, и теперь от Бердичева к хутору буквально неслась немецкая колонна. Впереди ехали четыре бронетранспортёра, за ними грузовики с пехотой и Хорьх начальства, как оказалось позже самого Рамма.

Спустя сорок минут к хутору подтянулся весь батальон. Почти пятьсот человек — отборная пехота при поддержке нескольких минометных расчетов. Правда здесь толку от миномётов было ни какого, деревья. Это если только с поляны стрелять. Я видел, как Рамм, сидя в своем «Хорьхе», отдавал приказы. Он был уверен в победе: кольцо сжималось, собаки уже взяли след, а пулеметчики заняли позиции по периметру. Они были уверены, что Волков и его люди зажаты в деревянной постройке.

— Николаев, — прошептал я в рацию, голос которой был едва слышен. — Сейчас.

Низина вокруг хутора превратилась в «свинцовый мешок». У нас было пятьдесят «Максимов» и столько же ДП-27, расставленных на склонах так, что любой, кто находился внизу, оказывался под перекрестным огнем. Мы ждали, пока весь батальон втянется в периметр хутора, пока Рамм выйдет из машины, чтобы лично наблюдать за «триумфом».

— Пли!

Звук пятидесяти станковых пулеметов слился в один непрерывный, вибрирующий гул, от которого дрожала сама земля. Это был не бой — это была бойня. Немцы даже не успели понять, откуда пришел удар. Пулеметные расчеты, которые они выставили для охраны, были сметены в первые секунды боя. Деревянные стены хутора превратились в труху, а пехота, попавшая под перекрестный огонь, просто перестала существовать как боевая единица.

Десять минут. Ровно столько потребовалось, чтобы превратить батальон в кровавое месиво. Мы работали без остановки, меняя короба и ленты, заливая низину свинцом так, что над ней поднялся густой туман из пыли и пороховой гари. Патронов мы забрали на пару дивизий с того склада и экономить их не было смысла, зато считай каждого немецкого солдата буквально нафаршировали свинцом.

Когда я дал ракету «Прекратить огонь», наступила тишина, которая звенела в ушах сильнее, чем выстрелы. В центре площади, среди тел своих солдат, стоял Рамм. Его «Хорьх» был похож на решето, сам он был контужен, в разорванном мундире, с безумным блеском в глазах. Он смотрел на поле боя, где еще минуту назад была элита его «ягдкоманды», и понимал — здесь больше не было армии. Здесь была только смерть.

Мы спустились с холмов, как призраки. Добивать было некого, в живых остался один Рамм и то, я прсото перед боем приказал его не трогать. Я подошел к Рамму. Он не сопротивлялся. Его плечи были опущены, а взгляд был направлен в пустоту.

— Ну что, штурмбаннфюрер? — я встал перед ним, глядя сверху вниз. — Охота на «лесных призраков» окончена?

Рамм медленно поднял голову. В его глазах больше не было спеси. Только тупое осознание того, что его мир рухнул.

— Кто вы… — прохрипел он на ломаном русском. — Вы не солдаты…

— Мы — те, кто пришел за тобой, — ответил я, делая знак Петренко. — Загрузить его. И позаботьтесь, чтобы он доехал до базы живым. Мне нужно, чтобы он рассказал всё. Абсолютно всё про планы СД в этом секторе.

Мы оставили хутор, уходя в лес, пока немцы из гарнизона еще даже не поняли, что их батальон перестал существовать. Волков шел рядом со мной, его лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и у моих бойцов. Мы привезли «трофей», который стоил больше, чем все склады с оружием в округе.

На базе, в штабной землянке, Рамма ждал не допрос, а методичное «разбирательство». Я знал: этот человек знает многое, знает агентурную сеть и возможно планы операции «Ост». И я был готов сделать всё, чтобы он заговорил.

— Волков, — сказал я, когда мы усадили пленника на стул, надежно привязав его к спинке. — Теперь ты увидишь, как работает «13-я бригада» в режиме допроса. И поверь, после этого тебе уже не захочется возвращаться в тихие кабинеты на Лубянке. Ты увидишь, как из человека вынимают душу, чтобы спасти тысячи других жизней.

Рамм смотрел на меня, и в его глазах медленно разгорался ужас. Он знал, что пришло его время платить по счетам. А я знал, что после этого допроса от Рамма не останется даже тени того «охотника», который еще вчера собирался нас уничтожить. В итоге Рамм выложил всё, что только знал, в том числе и по плану «Ост».

— Ну что, штурмбанфюрер, пора чучелизоваться, я ведь обещал из тебя чучело сделать, если ты продолжишь убивать мирных жителей. Ты меня не послушал, так что придётся выполнить своё обещание.

— Вы не имеете права!

— Почему? если бы вы соблюдали правила ведения войны и не трогали мирное население, тогда да, а так в отношении вас ни какие правила и гуманное отношение не действуют. Вы сами сделали всё, что бы они не работали в отношении вас.

Для изготовления чучела из штурмбанфюрера вначале пришлось подготовится. Я хотел с него живого содрать кожу. В своё время читал одну книгу, так там Византийский император приказал содрать кожу живьём с пары преступников или врагов, не помню уже, так сняли, и ещё живыми посадили в лодку и отправили в море. Мне тоже был нужен живой штурмбанфюрер. Вначале хотел просто влить в него стакан спирта перед экзекуцией, это что бы от болевого шока раньше времени не помер, но решил спросить у нашего пилюлькина и не зря. Оказывается да, болевой синдром притупится, зато кровообращение увеличится и штурмбанфюрер помрёт от кровопотери. Пришлось израсходовать на него ампулу морфия. Был у меня в отряде один пастух со средней Азии, вот он всё и сделал. Причём нм сколько не рефлексировал от процэсса. Сделали всё неподалёку от Бердичева, причём перед этим поймали полицая на телеге. Полицая поставили перед выбором: или пристрелим на месте, или он отвезёт свежеошкуренного штурмбанфюрера в Бердичев. Причём за ним будут следить через снайперский прицел. Подумав, полицай согласился, всё же шанс, что его не пристрелят собственные хозяева, был.

Телега, груженная охапками сена, подпрыгивала на ухабах разбитой дороги. Полицай, чье лицо превратилось в маску застывшего ужаса, даже не пытался хлестать клячу — он лишь судорожно сжимал вожжи, молясь всем известным ему богам. Его страшный пассажир, обернутый в пропитанную кровью мешковину, лежал в задней части телеги. Из-под грубого полотна торчала лишь неестественно бледная, лишенная кожи голова штурмбаннфюрера Рамма. Он был еще жив: глаза, полные невыразимых мук, метались по сторонам, а грудь едва заметно вздымалась.

Полицай знал, что в сотне метров за ним, в зарослях придорожного кустарника, его ведет снайперская пара. Любая попытка свернуть в сторону или крикнуть о помощи означали бы мгновенную смерть. Когда телега въехала на площадь перед комендатурой в Бердичеве, часовые у ворот замерли. Они не могли понять, что за странный груз везет местный служитель порядка. Полицай остановил лошадь и, не оборачиваясь, хрипло крикнул дежурному офицеру: — Посылка… от Гридня! Приказано доставить лично в руки командиру!

Офицер подошел ближе, откинул край мешковины и, издав звук, похожий на сдавленный визг, отшатнулся, выронив карабин. Площадь мгновенно наполнилась криками. Солдаты сбегались к телеге, но, заглянув внутрь, тут же отскакивали, кого-то начало рвать прямо на брусчатку.

Командир гарнизона, полковник фон Штейнер, выскочил на крыльцо комендатуры в сопровождении охраны. Увидев изуродованного штурмбаннфюрера СД, полковник застыл. Он подошел к телеге, его лицо стремительно теряло краски, становясь серым, как пепел. В изголовье «пассажира» лежал плотный конверт, скрепленный той самой черной печатью с цифрой «13».

Фон Штейнер дрожащими пальцами вскрыл письмо. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, на безупречном немецком языке:

«Штурмбаннфюрер Рамм хотел играть в охотника. Теперь он — ваш трофей. Это не просто месть, это правосудие. Каждая минута, которую он проживет в ваших руках, будет напоминанием о том, что ждет каждого из вас за убийства мирных жителей. Мы знаем всё о ваших планах, о ваших перемещениях и о ваших семьях в Германии. Остановите террор, или мы превратим каждый ваш гарнизон в филиал ада, а каждого из вас — в подобие того, что лежит на этой телеге. Время пошло. 13-я бригада, Гридень».

— Срочно! — взревел полковник, очнувшись от оцепенения. — Врача! Сюда, мать вашу, врача!

Появившийся военный врач, бледный как полотно, неуверенно подошел к Рамму. Дрожащими руками он вколол штурмбаннфюреру ампулу морфия, пытаясь хоть как-то облегчить агонию. Рамм дернулся, его взгляд на долю секунды сфокусировался на полковнике. В этих глазах не было просьбы о спасении — в них была мольба о смерти.

Они внесли его в кабинет, на тот самый стол, где еще вчера он строил планы по уничтожению «тринадцатых». Через несколько часов, несмотря на все усилия врача, Рамм испустил дух. Смерть пришла к нему как избавление.

Когда весть о кончине эсэсовца разнеслась по комендатуре, в здании воцарилась гробовая тишина. Фон Штейнер сидел в своем кабинете, глядя на пустое место, где еще недавно лежал один из самых опасных людей СД. Он понимал, что этот день стал точкой невозврата.

— Полковник… — майор Вебер вошел в кабинет, его голос дрожал. — Что нам докладывать в корпус?

Фон Штейнер поднял на него пустой, остекленевший взгляд. Он посмотрел на приколотую к столу печать с цифрой «13».

— Докладывайте, что угодно, — глухо сказал он. — Но знайте: мы больше не охотники. Мы — дичь, загнанная в угол тем, кто не боится ни Бога, ни дьявола. И этот «Гридень»… он не закончит, пока не выжжет нас всех.

В Бердичеве началась паника, которая была опаснее любого наступления. Солдаты отказывались идти в караулы, а офицеры старались как можно реже появляться на улицах после заката. «13-я бригада» достигла своей цели — она заставила врага бояться собственного отражения в зеркале.

А вечером этого дня я услышал интересный разговор, нет, я не подслушивал, просто случайно оказался рядом. Волков всё допытывал моих людей про меня и я мог его понять. Для него, присланного из самой Москвы, специально ко мне, нужно было всё знать про меня. Так я и узнал, что мои люди считают меня полиглотом. Вначале удивился, ведь знал только немецкий, немного английский, но разве что спросить самое простое. Долго думал потом, с чего такое мнение. Ну да, по-немецки говорил, но ведь это не повод говорить, что я полиглот. Потом дошло, в сущности обычная случайность. Захватили в трофеях консервы и попалась банка с надписью по-английски, canned pork, моих скромных знаний в языке хватило, что бы на ходу обронить, что это свиная тушёнка. А получается, что мои бойцы из этого вывели, что я полиглот, говорящий на многих языках и тем самым сами подтвердили свои домыслы о агенте Коминтерна. Ладно, мне это не повредит, зато много вопросов сняло, а теперь, когда у меня появилась связь с Большой Землёй и возможность поставок, то следует этим воспользоваться.

На базе стоял привычный рабочий гул. В дальнем углу, в мастерской, оборудованной в одной из землянок, пахло оружейным маслом, окалиной и крепким махорчным дымом. Мой собеседник — старшина Захар Ильич, в прошлом мастер армейских оружейных мастерских, а ныне наш главный «кулибин», — с интересом вертел в руках «ТТ».

— Не мучай железо, командир, — Ильич, крякнув, отложил пистолет на верстак. — Не будет он нормально работать с глушителем. Конструкция такая — ствол при выстреле качается, запирание серьгой. Поставишь надульник — либо автоматику разобьет, либо дуть начнет в лицо пороховыми газами так, что глаза выест. А про Люгер даже не заикайся: у него ствол при откате двигается. Любой лишний вес на дульном срезе — и он превратится в однозарядную пукалку.

Я задумчиво кивнул. Техническая логика была железобетонной.

— А что тогда по «Маузеру»? — спросил я, доставая из чехла тяжелый С-96, который случайно попал нам в трофеи и попался мне на глаза. Знаменитый комиссарский маузер, просто взял себе из интереса. — Десять патронов — это хорошо, но мало для работы в тесноте, хотя… Если делать большой заказ, то кроме глушителя могут и магазин увеличить, это не у нас, считай на коленке собирать.

Ильич взял «Маузер», с любовью провел пальцем по граням колодки. — Вот это — инструмент. Запирание клиновое, ствол при выстреле двигается коротко и прямолинейно, без перекоса. Сюда можно хоть черта лысого прикрутить. Магазин? Если расширить приемник и переделать подаватель, можно на двадцать зарядов замахнуться. А интегрированный глушитель… — он прищурился. — Если ствол удлинить и сделать его наборным, с камерами экспансии, звук «убьем» в ноль. Только металл нужен качественный, легированный.

Я набросал на бумаге схему: многокамерный глушитель с обтюратором, который должен был эффективно отсекать газы. Рядом нарисовал пламегаситель для СВТ — считай тот же глушитель, только значительно укороченный. Будет полностью убирать вспышку и немного глушить и рассеивать звук. Затем, подумав, быстро черканул эскиз МОН — направленного фугаса с готовыми поражающими элементами, который мы собирались сами «штамповать» из всего металлического мусора, что находили в разрушенных селах. Только зачем самим теперь этим заторачиваться, когда есть Москва.

Волков, стоявший в тени, внимательно слушал наш диалог. Он видел, как я с аптекарской точностью ставлю задачи мастеру, превращая наш арсенал из случайного набора трофеев в специализированный инструмент для «холодной» работы. В итоге в Москву улетел заказ на 50 револьверов с глушителем БРАМИТ, всё же он точно работает совсем бесшумно, это для особых случаев. Ещё 150 переделанных маузеров и три сотни пламегасителей к СВТ и разумеется МОН, их аж целых 1000 штук. Проси больше, тогда получишь хоть минимум нужного, но к моему удивлению через две недели привезли всё, что заказал.

Москва. Управление Спецопераций НКВД.

Старший майор внимательно изучал полученную шифровку. На столе перед ним лежали перечерченные схемы: модернизированный Маузер с глушителем, пламегаситель для винтовки Токарева и чертеж направленной мины, основанный на немецких разработках, но доведенный до ума советским «партизанским» инженерным гением.

— Ну что скажете, товарищи инженеры? — майор обратился к двум экспертам из НИИ стрелкового вооружения, вызванным в кабинет в полночь.

Инженеры склонились над бумагами. Один из них, седой конструктор, хмыкнул, рассматривая чертеж глушителя. — Это не любительская поделка, товарищ майор. Тут расчеты… они нестандартные. Этот «Гридень» явно понимает в газодинамике. Маузер С-96 как база — выбор профессионала. Интегрированный глушитель на такой конструкции даст минимальный сдвиг СТП и почти полное гашение звука. А мина… если они это реализуют из кустарных материалов, это будет страшная вещь. Направленный поток осколков на 50 метров с такой плотностью — это то, чего нам сейчас крайне не хватает.

— Самое поразительное, — добавил второй эксперт, — это пламегаситель для СВТ. Мы сами сейчас бьемся над этой проблемой, а он решил её через укороченный глушитель с несколькими каморами. Просто и эффективно.

Майор закурил, глядя на бумаги. — Значит так. Всё, что он просит, — предоставить. Материалы, металл, инструменты. И подготовьте ответную шифровку: «Центр одобрил инженерные изыскания. Гридню — карт-бланш на все конструкторские работы. Требуем отправить в Москву техническое описание процесса производства направленных зарядов для передачи в серийное производство».

Он сделал паузу. — Этот человек не просто партизанит. Он создает свою материальную базу войны. И, судя по всему, эта база на порядок лучше той, что есть у нас в войсках. Помогайте ему во всём. Если ему понадобится токарный станок — мы найдем способ доставить его в эти гребаные болота.

В кабинете повисла тишина. Все понимали: в лесах под Житомиром происходит что-то, что может изменить методы ведения диверсионной войны. И имя этому — «Гридень», человек, который даже из ржавого железа собирал идеальное оружие возмездия.

В штабе 213-й охранной дивизии в Бердичеве царила тишина, которую можно было резать ножом. После того как врач констатировал смерть штурмбаннфюрера Рамма, полковник фон Штейнер приказал запереть кабинет, в котором тот испустил дух. Он не хотел, чтобы кто-то из младшего офицерского состава видел, в какой ужас превратился человек, еще вчера считавшийся «лучшим из лучших» в системе СД.

Сам фон Штейнер сидел за своим столом, уставившись в одну точку. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Он только что закончил писать отчет в штаб корпуса и в Главное управление имперской безопасности, но слова, которые он подбирал, казались ему смешными и бесполезными. Как объяснить Берлину, что элитная ягдкоманда, вооруженная по последнему слову техники и ведомая профессионалом из СД, была не просто уничтожена, а стерта в порошок за считанные минуты? Как написать, что их офицера привезли на телеге, предварительно сняв с него кожу, причём живьём?

В дверь робко постучали. Вошел майор Вебер, бледный и осунувшийся.

— Герр полковник… что будем со всем этим делать? В гарнизоне уже ходят слухи один страшнее другого.

Фон Штейнер медленно перевел взгляд на Вебера. В глазах полковника больше не было ни капли той прусской дисциплины, которая всегда отличала его.

— Вы понимаете, Вебер, что это значит? — голос полковника звучал глухо, как из бочки. — Это не просто поражение подразделения. Это крах самой идеи нашей безопасности. Они не просто убили Рамма. Они лишили нас статуса охотников. Теперь мы — дичь. Они изучают нас, они подшучивают над нами, они присылают нам «посылки».

Вебер молчал, сжимая фуражку в руках.

— Вы думаете, это всё? — полковник горько усмехнулся, глядя на лежащую на столе печать с цифрой «13». — Этот «Гридень» не успокоится. Он не просто уничтожает нас, он делает из нас посмешище. Вы видели, как солдаты смотрят на меня? Как они смотрят на комендатуру? Они боятся не пуль. Они боятся того, что за ними придут ночью, снимут кожу, насадят на кол и пришлют в подарок.

В этот момент в штабе раздался резкий, сухой звук — на улице, на площади, караульный не выдержал и выстрелил в пустоту, приняв тень дерева за человека. На площади поднялась паника, кто-то кричал, кто-то бросился бежать к казармам.

Фон Штейнер подошел к окну. Он видел, как немецкие солдаты — элита Вермахта, вчерашние победители Европы — в ужасе шарахались от каждого шороха.

— Вот ваша дивизия, Вебер, — холодно произнес он. — Рамм был прав в одном: они не солдаты. Они напуганные дети, столкнувшиеся с чем-то, что находится за пределами их понимания. Завтра придет приказ из Берлина. Рамма будут требовать к ответу, будут спрашивать, где результаты, где головы русских диверсантов. И что мы им ответим? Что мы не можем справиться с сотней призраков в болотах?

Он повернулся к майору: — Сожгите всё, что связано с Раммом. Немедленно. Никаких бумаг о его смерти от «кожных повреждений». Пишите — «погиб в бою при проведении особого задания». И уберите эту печать с глаз моих.

Вебер торопливо схватил конверт с печатью «13» и выбежал из кабинета, словно боясь, что и она может его «заразить».

Полковник остался один. Он достал из стола бутылку шнапса, налил полный стакан и выпил залпом. В эту ночь он впервые за все время войны не лег спать. Он сидел в темноте своего кабинета, слушая, как в ночной тишине гарнизона то тут, то там вспыхивали панические выстрелы — эхо того страха, который посеял «Гридень».

Полковник фон Штейнер знал: смерть Рамма была лишь вступлением. Настоящая война — война, где правила были написаны не в уставах, а на лезвиях ножей «тринадцатых» — только начиналась. И он, старый вояка, был почти уверен, что не доживет до ее конца.

Наш кожевенник, Арон, был одним из тех, кого мы успели вырвать из рук карателей буквально за считанные минуты до расстрела. Его семья — жена и двое детей — погибли, когда каратели зачищали большую деревню от евреев. Тогда мы чуть опоздали и немцы успели расстрелять первую партию, в которую и вошли жена и дочь с сыном Арона. Когда мы привезли его в лагерь, он неделю не проронил ни слова, лишь бездумно глядел в костер, пока я не дал ему работу.

Мастерская Арона — небольшая, наспех вырытая землянка — пропахла дубильными растворами, солью и едким запахом свежей кожи. Когда я принес ему «материал» и объяснил задачу, он не вздрогнул. Лишь бережно, почти с благоговением, разложил кожу на столе.

— Я никогда не делал чучел из людей, — голос Арона был сухим, как осенний лист. — Это грех, командир. Это против всего, во что верят люди. Но этот… — он кивнул на сверток, — это не человек. Это кусок гнилого мяса, который принес в наш дом столько смерти, что сама земля прокляла его. Моя совесть чиста. Я сделаю это.

Арон работал с педантичностью безумца. Он не просто выделывал кожу — он создавал памятник ужасу. Пожалуй это была его лучшая работа и работал он с вдохновением. Для глаз он использовал донышки от немецких бутылок из-под шнапса, которые мы нашли в одном из штабных грузовиков. Он обточил их на наждаке до идеальной прозрачности, а с обратной стороны подкрасил масляной краской, придав им тот самый холодный, стеклянный оттенок, что был у Рамма при жизни.

Три дня землянка Арона была закрыта для всех. Когда он наконец позвал меня, внутри пахло не столько кожей, сколько чем-то могильно-холодным.

Набитое опилками, идеально подогнанное по форме, «чучело» сидело в углу, как живое. В безукоризненно вычищенном мундире, с «железным крестом» на шее, оно выглядело жутко. Стеклянные глаза смотрели прямо перед собой с тем самым выражением ледяного высокомерия, которое Рамм сохранял до последнего вздоха.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как по затылку пробежал холодок. — Ты сделал именно то, что нужно. После войны будет стоять в музее оккупации, что бы все могли посмотреть на того, кто отдал приказ убивать невиновных.

Мы перенесли «экспонат» в штабную землянку. Там поставили его в углу, причём правая рука была поднята в нацистском приветствии.

Когда Волков впервые зашел в штаб после нашего возвращения, он остолбенел. Капитан сделал шаг назад, едва не задев плечом низкую притолоку. Он увидел Рамма, стоящего в углу и хорошо видного в свете керосиновой лампы, и на секунду у него перехватило дыхание. Капитан медленно подошел ближе, глядя в эти стеклянные, безумно-холодные глаза.

— Это… — Волков сглотнул, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Ремезов, вы понимаете, что это выходит за рамки любых инструкций? Если это увидят наши, они подумают, что вы сошли с ума. Если увидят немцы — они просто объявят охоту на уничтожение всей бригады, любой ценой.

— Именно на это я и рассчитываю, — ответил я, потягивая свежезаваренный чай с листьями брусники из кружки и даже не глядя на «собеседника». — Рамм хотел изучать нас как дичь? Теперь он будет изучать наши карты изнутри. Этот экспонат — напоминание для любого, кто рискнет сунуться в наши леса. Мы не просто убиваем врага — мы делаем его частью нашего штабного интерьера. Кроме того, думаю любой язык сразу станет гораздо сговорчивей увидев штурмбанфюрера в углу землянки. Особено если мы предложим ему стать его соседом.

Волков молчал. Он смотрел на Гридня, который окончательно стёр грань между реальностью и безумием. Капитан НКВД понял: человек, сидящий напротив него, ведет войну, для которой в Москве еще не придумали даже названия. Это была война, где страх был не побочным продуктом, а самым совершенным оружием. Он превращал все попытки уничтожения мирных жителей в настоящий кошмар для карателей.

— Вы не просто «Гридень», — прошептал Волков, не сводя глаз с чучела. — Вы — тот самый ночной кошмар, о котором в Берлине будут слагать легенды, даже если эти легенды будут стоить им жизни.

Я лишь кивнул. На столе лежала отчетность по следующей операции, а «штурмбаннфюрер» в углу землянки безмолвно за всем наблюдал. Игра продолжалась.