В кабинетах на Лубянке время текло иначе — здесь измеряли его не часами, а судьбами людей. Старший майор госбезопасности, чье имя знало лишь его непосредственное руководство да его собственные немногочисленные подчиненные, закончил чтение папки с грифом «Особая папка». В ней лежала радиограмма, переданная подпольщиками, и сводки противника, с трудом просочившиеся через линию фронта. Напротив него сидел генерал-майор, отвечающий за оперативную работу в тылу врага.

— Вы читали? — майор толкнул папку через стол. — «13-я бригада специального назначения войск НКВД». Позывной командира — «Гридень». Посаженный на кол немецкий офицер, отрезанные головы эсэсовцев на кольях перед комендатурой. Патологическая жестокость, граничащая с садизмом, но при этом — поразительная эффективность. Уничтожение целого пехотного полка в эшелоне, затем в засаде уничтожение зондеркоманды СС целиком. В обоих случаях — ни одного пленного, ни одного выжившего. Потерь со своей стороны нет, эффективность действий отряда просто зашкаливает. И это при том, что у нас вообще нет бригад специального назначения войск НКВД. Есть только ОМСБОН НКВД СССР.

Генерал нахмурился, перелистывая страницы: — Если это не вымысел, то в лесах под Житомиром орудует не просто партизанский отряд, а настоящая «машина смерти». Стариновские методы, но доведенные до совершенного абсолюта. Судоплатовские люди работают чисто, здесь же — открытый террор, причём специально выставленный напоказ с целью психологически запугать противника. Кто этот Гридень? Откуда он взялся?

— В том-то и дело, — майор закурил, глядя в окно на серый московский двор. — В картотеках — пусто. Никого по позывному «Гридень» в списках заброшенных групп нет. Похоже на «самодеятельность». Человек явно из наших, знает методику партизанской и антипартизанской борьбы, как и диверсионное дело, но с таким опытом, что возникает вопрос: где он его получил? Либо это феноменальный самородок, либо… впрочем, не будем строить конспирологических теорий. Факт в том, что он сейчас методично вырезает элиту СС и держит в страхе целый оккупационный гарнизон в немалом районе.

Генерал откинулся на спинку стула: — Немцы в панике. Рамм из СД там уже готов всех перестрелять. Если мы дадим этому «Гридню» разгуляться, немцы сожгут все окрестные леса, чтобы только добраться до него.

— Нам нужно знать наверняка, — отрезал майор. — Его методы пугают даже наше подполье. Если этот человек выйдет из-под контроля, если он начнет резать всех подряд, мы получим не героя, а стихийное бедствие, которое не будет слушать приказов из Центра.

Решение было принято в течение часа. На выполнение задачи отобрали группу из пяти человек. Не обычных солдат, а «оперативников» высшей пробы — тех, кто специализировался на работе с «трудными» агентами. Группой командовал капитан Волков — человек, который за свою карьеру зачистил не один десяток «неуправляемых» элементов.

Задача была поставлена предельно четко:

Проникнуть в сектор. Установить визуальный контакт с «Гриднем». Оценить боеспособность его отряда и его личную адекватность. В случае подтверждения успеха — передать официальный карт-бланш от имени Центра и инструкцию о сдерживании «патологической» жестокости. В случае, если Ремезов — психопат, утративший связь с реальностью, — «нейтрализовать объект».

— Вы идете не как каратели, — наставлял их майор перед отправкой. — Вы идете к человеку, который доказал, что может уничтожить крупные подразделения врага из засады с минимальными потерями. Будьте осторожны. Если он почувствует, что вы приехали его «проверять» или «ликвидировать», он пришлет ваши головы в Москву в первой же посылке. Он не просто партизан, он — хищник, который привык к крови.

Группа была выброшена ночью с самолёта. Они были снаряжены по последнему слову — новые маскировочные костюмы, снайперская СВТ у снайпера и новенькие ППШ-41, как сигнал знающему человеку. Но в их сердцах поселился холод. Они слышали слухи об этом «Гридне» из донесений, те самые, которые распространяли сами немцы, вернее, их солдаты. Говорили, что он не спит, что он чувствует врага спиной и что он смотрит на мир глазами человека, который уже мертв.

Автомат ППШ только начал поставляться в войска, и у немецких групп их наличие практически невозможно, в отличие от автомата ППД.

Пока группа Волкова пробиралась через линию фронта, в лесах под Житомиром происходило то, что должно было стать для них настоящим испытанием. Ремезов, почувствовав, что Рамм готовит ему ловушку с заложниками, начал подготовку к новому этапу игры. Он знал, что «Центр» должен отреагировать: слухи о его отряде рано или поздно дойдут до Москвы, и она обязательно пришлёт своих людей выяснить, что тут происходит. Он не ждал помощи, он ждал признания. Но также понимал — люди, которых пришлет Москва, будут оценивать его не по количеству убитых немцев, а по его способности управлять этой бойней. Неадекватный психопат, который ничего не признаёт, ни кому не нужен, разве что для разовой акции, после чего будет списан.

— Готовьте вторую засаду, — сказал я Петренко, не оборачиваясь. — На этот раз мы будем работать не по карателям. Мы будем работать по тому, кто ими управляет. Рамм хочет игры? Он ее получит. И пусть его хозяева в Берлине молятся, чтобы он успел сбежать в Германию до того, как я доберусь до его кабинета.

Группа Волкова пробиралась через густые заросли Житомирщины уже вторые сутки. Их задача была призрачной: найти того, чьи действия вызывали у высшего руководства одновременно восторг и ужас. Разумеется, что его, как командира группы, ознакомили с донесением, вот только в то, что там было написано, верилось с трудом. К полудню они вышли к окраине какой-то деревни. Воздух здесь был пропитан гарью и чем-то сладковато-тошнотворным. Волков сделал резкий жест рукой, и группа залегла в кустах на опушке.

Внизу, на залитой солнцем площади, разворачивалась сцена, от которой у опытных оперативников НКВД, повидавших многое, сжимались зубы. Литовский карательный батальон проводил «зачистку». Это была не просто облава, это была методичная, показательная казнь. Правда, то, что это литовцы, Волков не знал — на них это было не написано, зато они были одеты в немецкую форму.

Волков через бинокль видел, как людей — стариков, женщин, детей — выталкивали из хат и били прикладами за малейшую попытку сопротивления. Офицер-литовец, небрежно покуривая, отдавал приказы, и его подчиненные без тени сомнения начали загонять людей в стоящий неподалеку сарай.

— Капитан, — прошептал снайпер, его голос дрожал. — Мы не можем просто смотреть на это, нужно вмешаться.

Волков стиснул зубы. Приказ был ясен: «Установить контакт с Гриднем, не обнаруживая себя». Любое вмешательство сейчас — это провал всей операции и смерть группы под огнем противника.

— Молчать, — глухо процедил он, хотя внутри у него все клокотало. — Наша цель — Гридень. Если мы сейчас откроем огонь, мы сами ляжем в этой низине, но не спасем никого и провалим задание.

Они были вынуждены наблюдать. Они видели всё: как каратели, упиваясь своей безнаказанностью, устраивали погром, как они убивали тех, кто не мог идти, как они смеялись, веря в свою абсолютную власть над этой землей. Как они загнали всех людей в сарай и затем подожгли его. Группа Волкова была зажата в тиски: они видели преступление, которое не могли остановить, и это превращало их пребывание здесь в пытку. Вечером того же дня, когда каратели, довольные «успехом», расположились в зачищенной деревне на ночлег, Волков и его люди наблюдали, как по лесной тропе бесшумно двигались тени.

Это не были партизаны, это были призраки, одетые так, что походили своим внешним видом на сказочных леших. Они двигались с такой слаженностью, которой капитан не видел даже в элитных подразделениях разведки. Также их вооружение — винтовки СВТ, автоматы ППД, плюс пулемёты ДП — не могло быть у обычных партизан. Похоже, им повезло, и они нашли того, к кому их направили. Впереди шел человек, чью фигуру было трудно разглядеть в сумерках. Никаких опознавательных знаков, никакой вычурности — только холодная целесообразность.

Через два часа началось то, что капитан Волков позже назовет в донесении «адским возмездием». В полной тишине неизвестные бойцы просто рассосались по всей деревне. Их было практически не видно, и если бы не луна, то Волков вообще ничего не увидел бы — лишь едва заметное шевеление. Зато потом они открыто появились на улицах, толкая перед собой многочисленные фигуры. Вскоре началось непонятное шевеление, которое переросло в нечеловеческие крики. Когда достаточно рассвело, Волков увидел то, что разом заставило его, с одной стороны, поверить всему, что он прочитал из донесения, а с другой — согласиться с действиями Гридня.

На месте, где вчера каратели издевались над людьми, теперь стояли колья. На них были насажены ещё живые каратели, но в каком виде… Верх мундира был на них, а также намертво закреплённая зигующая правая рука, зато брюк и трусов не было. Мучительная казнь и позор. А на центральном столбе, приколотая ножом, висела записка на немецком: «За каждого убитого мирного жителя — десять ваших голов. Я не садист, я — ваш палач. Вы сами выбрали такую смерть, начав убивать беззащитных. Гридень».

Волков стоял, глядя на это кровавое свидетельство, и к нему пришло озарение.

— Капитан? — позвал его боец.

— Тише, — ответил Волков, и в его голосе не было прежнего осуждения. — Посмотрите, парни. Видите? Он ударил по палачам. Он через страх и ужас показывает, что будет за убийства гражданского населения. Пожалуй, только это может заставить эту нелюдь не трогать мирное население.

Он понял логику Гридня. Это не была патология. Это была жесткая, расчетливая стратегия запугивания, направленная на то, чтобы переломить хребет оккупационному аппарату страха. Если каратели будут знать, что за каждую каплю крови мирного жителя они неминуемо заплатят своей головой, — они перестанут убивать. Гридень не спасал мирных жителей «вооруженной силой» — он делал саму жизнь карателя невыносимой и смертельно опасной. Это была стратегия, которую Москва не могла себе позволить официально, но в которой она отчаянно нуждалась в тылу врага.

Волков поправил ремень ППШ и посмотрел в сторону леса, куда ушли «тринадцатые».

— Теперь я понимаю, — сказал он группе. — Это не психопат. Это человек, который решил, что быть чудовищем для врагов — единственный способ остаться человеком для своего народа. Нам нужно его найти. И, черт возьми, я надеюсь, что мы будем на его стороне, когда он пойдет до конца.

Группа Волкова отошла в густую чащу, на безопасное расстояние от деревни. Капитан понимал: медлить нельзя. Если Центр должен знать, что здесь происходит, сообщение должно уйти немедленно.

— Радист, работай, — скомандовал он, вглядываясь в заросли.

Радист развернул станцию. Краткий сеанс связи занял считанные минуты. Шифровка ушла в небо, но в лесу стояла неестественная, липкая тишина. Они не учли, что Рамм, приложив все усилия, насытил эфир пеленгаторами. Сигнал Волкова, пусть и короткий, был засечен немедленно.

— Есть! — радостный крик немецкого оператора в фургоне «Функабвера» разнесся по лесу. — Квадрат 12-Г! Они там!

Через полчаса в деревню ворвалась колонна Рамма. Он спешил, надеясь застать «диверсантов» врасплох, готовых к бою или отходу. Но деревня встретила их гробовой тишиной. Рамм первым выскочил из «Хорьха», держа пистолет наготове. Эсэсовцы рассредоточились, занимая позиции у пустых хат. Однако деревня была мертва. Ни единого шороха, ни одного гражданского. Только запах гари и странный, тяжелый дух, висящий в воздухе.

— Где они? — прошипел Рамм, оглядываясь.

В ответ на его вопрос эсэсовец из охраны, стоявший у края площади, вдруг издал сдавленный хрип и осел на землю, прикрыв рот рукой. Рамм, чертыхаясь, подошел к центру площади и застыл. Его пистолет выпал из ослабевших пальцев. Площадь превратилась в филиал ада. Литовские каратели, еще вчера проводившие зачистку, теперь были «инсталляцией» Гридня. Они были ещё живы. Их насадили на колья, причём сделали так, что они зиговали, а вот брюк и трусов на них не было.

— Господи… — прошептал майор Вебер, бледный как полотно.

Каратели хрипели и стонали, их глаза были полны нечеловеческого ужаса. Они уже не могли ни говорить, ни двигаться. Самые слабые уже умерли, но примерно половина из них доживала свои последние часы или минуты в этом мире, прежде чем держать ответ на небесах за те зверства, которые они тут творили. Они были брошены здесь как безмолвное предупреждение, наглядное доказательство того, что с ними сделал тот, кого они искали.

Рамм стоял посреди площади, и в его глазах медленно гас рассудок. Он понял: его не просто переиграли — его высмеяли. Он приехал «накрывать» диверсантов, а попал в ловушку из ужаса, которую Гридень приготовил специально для него.

Волков смотрел на Рамма, который в бессильной ярости метался по площади, и понимал, что Гридень не просто ведет войну. Он ведет охоту, превращая карателей в материал для своих «уроков истории».

— Видите? — глухо сказал Волков своим бойцам. — Он не убил их сразу. Он оставил их мучиться, чтобы каждый, кто придет сюда, увидел, что его ждет. Он не садист. Он — закон. Тот закон, который они нарушили, начав резать мирных жителей. Теперь каждый, кто пойдет в этот батальон, будет знать: он — смертник.

Волков понял: их отчет в Центр теперь станет документом, который окончательно определит судьбу Гридня. Москва должна увидеть, что Гридень — это единственное, что сейчас удерживает оккупантов от полного уничтожения местного населения.

— Уходим, — скомандовал он. — Мы увидели достаточно. Мы знаем, кто такой Гридень.

Рамм не ушел из деревни сразу. Он стоял посреди площади, окруженный своими людьми, которые боялись даже смотреть на колья. Майор Вебер, начальник штаба, подошел к нему, прикрывая лицо платком — запах смерти и нечистот был невыносим.

— Штурмбаннфюрер… мы должны убрать их. Это невыносимо для морального духа солдат.

— Оставьте, — голос Рамма прозвучал как сухой треск сломанной ветки. — Пусть висят. Пусть каждый, кто входит в этот район, видит, что бывает с теми, кто считает себя охотником. Мы не будем их снимать. Мы будем ждать.

Рамм совершил ошибку, свойственную людям его склада: он пытался рационализировать то, что рационализации не поддавалось. Он решил использовать тела как приманку, надеясь, что Гридень вернется добить тех, кто еще хрипел на кольях. К тому же это были прибалты, старые потомственные слуги, ещё со времён средневековья, которые хоть и снова пошли служить старым хозяевам, но оставались людьми второго сорта.

Группа Волкова, отойдя вглубь леса, устроила привал. Капитан сидел у костра, не сводя глаз с огня. В его сознании продолжала крутиться картина с площади.

— Товарищ капитан, — тихо произнес радист, — сигнал ушел. Ждем ответа из Москвы.

А тем временем в Москве, аппарат морзянки отстукивал ритм, который заставил дежурного офицера вздрогнуть. Он принял сообщение, быстро расшифровал его и, сменившись в лице, направился к кабинету старшего майора госбезопасности.

Старший майор внимательно читал текст, поступивший от Волкова: «Объект „Гридень“ обнаружен. Провел операцию по нейтрализации карательного батальона врага. Методы действия просто средневековые, зашкаливают своей жестокостью, но эффективные и оправданы в полной мере. Он казнил захваченных карателей, которые сожгли население целой деревни живыми. Наш объект сначала ночью нейтрализовал и затем живыми рассадил карателей по кольям, да ещё и поглумился над ними. Сделал их зигующими и оставил им только кителя, брюк и трусов на них нет, выглядит жутко и унизительно. Противник полностью деморализован и впадает в паранойю. Считаю невозможным и преступным вмешательство в действия объекта. Хотя его действия за гранью разумного, но только так можно защитить оставшееся на временно оккупированных территориях наше население от тотального уничтожения. Прошу разрешения на установление прямого контакта и совместные действия».

Майор поднял взгляд на генерала, который всё ещё стоял у карты.

— Волков подтверждает: это не психопат, это просто холодный расчёт. Он пишет, что методы Гридня — единственное, что удерживает оккупантов от полной резни местного населения. А самое главное — он документально фиксирует всё, что творит враг. У него там целая оперативная группа кинодокументалистов из политуправления, попавшая в окружение. Это мощнейший пропагандистский актив. Кроме того, мы сможем в случае, если немцы поднимут шум по казням Гридня, показать, почему он так поступает.

В лесу под Житомиром, в трех километрах от деревни, где на кольях всё ещё хрипели каратели, радист группы Волкова поймал ответ. Он подошел к капитану, который всё это время не сводил глаз с темного леса, где бесследно растворился Гридень.

— Командир, пришло подтверждение из Центра.

Волков взял бланк, пробежал глазами по строкам. Лицо его разгладилось.

— Значит, официально нас тут нет, а «Гридень» — наш приоритет. Что ж… — Волков спрятал бумагу в нагрудный карман. — Собирайтесь. Нам нужно найти его до того, как Рамм сойдет с ума окончательно и взорвет всю округу.

Он знал: теперь их задача — не «проверить» диверсанта, а стать его тенью. Москва выбрала сторону, и теперь любой шаг Гридня против немцев будет поддержан силой всей разведсети. Волков поднялся и посмотрел в сторону деревни, где всё ещё стоял густой, тяжелый запах страха. Он надеялся, что этот «Гридень» поймет — Москва прислала к нему не надзирателей, а союзников.

— Выдвигаемся, — скомандовал капитан. — И помните: мы идем не на допрос. Мы идем на поклон к тому, кто уже выиграл эту войну хотя бы в отдельно взятом квадрате.

Волков вел свою группу по следу Гридня. Почти две сотни человек просто не могли не оставить после себя следов в лесу. Сам капитан довольно неплохо читал следы, но был в его группе и настоящий сибирский охотник, который кроме функций следопыта был и штатным снайпером, — именно он был со снайперской СВТ. Конечно, обычная трехлинейка била точней СВТ, но проигрывала ей в скорострельности. Кроме того, в лесных стычках расстояние не играло такой роли, а заниматься профессиональным отстрелом противника Волков не собирался. Зато снайперская СВТ и, главное, ППШ сразу показывали профессионалу, что это действительно группа НКВД, поскольку у немцев ППШ пока быть не должно (будь у них ППД — тогда да).

Они шли по следу, когда внезапно с обеих сторон тропы ожили кусты, и на них в упор уставились стволы ППД. Шесть фигур, похожих на сказочных леших, в накидках, отлично имитирующих растительность, и затянутых такими же чехлами касках, взяли их на прицел своих автоматов. При этом раздалось:

— Оружие на землю! — голос говорившего был ровным, лишенным угрозы, но в нем чувствовалась сталь и решимость.

Волков медленно опустил свой ППШ: — Капитан Волков. Группа «Вектор». Мы пришли к Гридню по делу исключительной важности.

Боец молчал, изучая их взгляды. Затем кивнул, и через минуту они уже шли вглубь болота, к месту, которое невозможно было найти без проводника. Бойцы Волкова демонстративно закинули свое оружие за спину, тем самым показывая свои мирные намерения. Первым, показывая дорогу, пошел тот самый боец, который говорил с ними. Остальные шли позади, продолжая держать группу Волкова на прицеле своих ППД. Со стороны казалось, что бойцов Центра, одетых в обычные маскхалаты, сопровождают ожившие кусты. Вскоре они достигли болота, и проводник уверенно двинулся вперед.

Лагерь «Тринадцатых» поразил Волкова. Это не было традиционное партизанское стойбище с дымными кострами. Это был автономный полевой укрепрайон. Землянки были идеально замаскированы, а система обороны продумана так, что каждый метр простреливался перекрестным огнем. Несколько ДЗОТов со станковыми пулемётами намертво контролировали подступы к тропе через болото. Но самое главное, что поразило Волкова, — это дисциплина. Никакого шума, никаких лишних движений. Бойцы Гридня выглядели как люди, которые вышли из боя десять минут назад и готовы вернуться туда через минуту. А также их обмундирование: сейчас они были не в маскировочной форме, а в повседневной, но видеть это не на фронте, а в глубине вражеского тыла было необычно. Это был не партизанский отряд, а кадровое и хорошо обученное подразделение. В стороне занимались рукопашным боем пара взводов. Ещё один занимался тренировкой в ножевом бое. Это совершенно не вязалось с обычной пехотной частью; у Волкова было ощущение, что он попал на лесную тренировочную базу ОМСБОНа.

Волкова с его людьми провели к одной из полуземлянок, где он, оставив своих бойцов и сняв ППШ, один вошел в полуземлянку. В ней за столом сидели четверо: молодой старлей, ещё младший лейтенант, интендант (судя по его знакам различия) и, неожиданно, старшина-пограничник — правда, что пограничник, так это было видно по зеленой фуражке. Форма была обычной, армейской.

— Кто такой? — спросил его старлей с пехотными петлицами.

— Капитан НКВД Волков, командир группы «Вектор». Прислан к Гридню для установления связи с Центром и координации совместных действий.

Ремезов медленно повернулся. В его взгляде не было ни подобострастия, ни страха перед представителем органов. Только холодный расчет.

— Хорошо работаете, капитан, даже мой позывной узнали, — хмыкнул он. — Ну, допустим. Но прежде чем мы перейдем к делам, ответь на один вопрос, капитан. Чтобы я понял, с кем имею дело: с профи или с «посыльным». Позывной Старинова в Испании? И кого ликвидировал Судоплатов в 1938 году в Роттердаме? Надеюсь, мне вы конфеты не принесли?

Волков замер. В блиндаже стало неестественно тихо. Этот человек только что назвал факты, которые были скрыты под грифами «Совершенно секретно» даже внутри самого аппарата. Упоминание Роттердама — ликвидации Коновальца — в устах партизана звучало как удар грома. Кто он, чёрт его побери такой, что знает и про Старинова, относившегося к армии, и про Судоплатова, бывшего сотрудником НКВД, и про ликвидацию Коновальца? Это знали единицы, и Волков знал об этом только по одной причине: он тоже был в Испании и контактировал там с Ильёй Стариновым, а у себя в конторе приходилось общаться с Павлом Судоплатовым.

Волков медленно выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он смотрел в глаза Ремезову и видел там бездну опыта.

— Старинов в Испании работал под позывным «Рудольфо», — голос капитана стал глухим, почти шепотом. — А Судоплатов в Роттердаме ликвидировал лидера ОУН Евгения Коновальца. Передал ему коробку конфет с сюрпризом.

Волков был поражён: этот «Гридень» знал не только тех, кого знать был не должен по определению, но даже и то, как именно был ликвидирован лидер украинских националистов Коновалец.

Ремезов наконец поднял на него тяжелый, пронизывающий взгляд. В нем не было усмешки — только холодная, расчетливая оценка.

— Зачет, капитан. Можешь дышать, проверку прошёл. Абвер может знать это, но не полевой агент, посланный ими в лагерь к партизанам. Ты здесь не для того, чтобы меня «проверять». Ты здесь, чтобы понять, что я — не подсыл и не случайный человек. Я — единственная причина, по которой этот район еще не стерт с лица земли немецкими карателями.

Волков молчал, переваривая услышанное. Он понял: перед ним не просто диверсант, а человек, знающий «кухню» НКВД лучше, чем некоторые генералы на Лубянке. Ремезов дал ему понять, что он свой, но «свой» совершенно иного порядка.

После разговора Ремезов позволил ему осмотреться. Капитан осматривал лагерь, когда увидел бывшего в землянке старшину-пограничника и рядом милиционера. Волков подошел к ним, решив расспросить их в спокойной обстановке.

— Ну, как вам ваш командир? — спросил Волков, стараясь говорить непринужденно, при этом пытаясь скрыть дрожь в пальцах.

Старшина, прочищая трубку, посмотрел на него тяжелым, усталым взглядом: — Слушай сюда, капитан. Я на границе всякого видал. Но наш «Гридень»… он будто будущее знает. Он расставляет людей так, что немцы сами под пули лезут, как слепые котята. Он не командует — он строит войну, как чертеж. И знаешь, что самое страшное? Он никогда не ошибается. Мы за него в огонь пойдем, потому что с ним — мы живы, а немцы — нет.

Милиционер добавил, понизив голос, озираясь на тени в лесу: — Мы же с ним с первого дня. Он когда появился, у него в глазах такое было… будто он нас всех уже похоронил и снова воскресил. Он учит нас вещам, которые в наших учебниках не пишут. Но если он говорит «надо делать так», мы не спорим. Потому что через час оказывается, что именно так мы и выжили.

Волков слушал их и понимал: это не фанатики. Это люди, которые обрели веру в человека, чьи знания выходят за рамки возможного. И когда он вернулся к Ремезову, капитан НКВД знал одно: он не будет его проверять. Он будет его защищать. Москва получила в руки не просто актив. Она получила легенду.

Через три дня Волков отправился передать радиограмму в Центр, однако не только это было целью. Он рассказал Ремезову, как после его выхода в эфир в деревню вскоре нагрянули немцы с пеленгатором. Поэтому было решено устроить противнику засаду. Радист быстро отстучал сообщение, которое с таким нетерпением ждали в Москве, а затем началось шоу, смертельное для оккупантов.

Москва.

Старший майор внимательно читал текст, поступивший от Волкова: «Вышел на контакт. Объект молод, по документам это старший лейтенант Ремезов, командир пехотной роты, но его знание Судоплатова и Старинова, а также проведенных ими операций, показывает высочайший уровень его осведомленности. Также он знает про немецкий план „Ост“ и пытается остановить его такими запредельно жестокими методами. Гридень ведет систематическую кинофиксацию преступлений врага с помощью группы операторов, попавших в окружение. Пленки готовы к отправке в Центр, крайне необходимы новые. Требуется установление прямого воздушного моста».

Майор поднял взгляд на генерала: — Волков подтверждает: это не психопат, это холодный расчёт. Он пишет, что методы Гридня — единственное, что удерживает оккупантов от полной резни. А самое главное — он документально фиксирует всё, что творит враг. У него там целая оперативная группа кинодокументалистов из политуправления, попавшая в окружение. Это мощнейший пропагандистский актив. Кроме того, мы сможем, в случае если немцы поднимут шум по казням Гридня, показать, почему он так поступает.

Через два часа этот же отчет, дополненный комментариями майора, лег на стол в кремлевском кабинете. Лаврентий Берия, прочитав донесение, нахмурился, а затем отправился прямиком к Сталину. Там он просто зачитал полученное донесение и выводы своего сотрудника.

Сталин не спеша раскурил трубку, прошелся вдоль стеллажей с книгами, затем сам прочитал донесение. Его лицо оставалось непроницаемым.

— «Средневековые методы», — тихо произнес Сталин, выпустив облако дыма. — Скажи, Лаврентий, а что у нас было в Испании? Что было в Роттердаме? Методы — это вопрос эффективности в условиях, когда враг не признает правил войны. Если этот «Гридень» превращает оккупантов в испуганных животных, значит, он делает нашу работу.

— В Испании работал Илья Старинов, очень эффективно работал, а в Роттердаме Павел Судоплатов ликвидировал Коновальца. Об этом знает лишь ограниченный круг людей. Откуда об этом знает Гридень — неизвестно, но это показывает его высочайший уровень информированности, как и о немецком плане «Ост».

— Это еще что за план?

— По словам Гридня, это план немецкого руководства о колонизации СССР. Согласно ему, большая часть населения подлежит уничтожению, а оставшиеся на положении рабов должны работать на немецких хозяев.

— Откуда он это знает?

— Неизвестно. Я уже дал задание нашим людям в разведке узнать всё, что только можно по этому плану. И еще, Гридень фиксирует все преступления оккупантов на пленку. Если мы получим эти материалы, мы сможем перевернуть мировое общественное мнение. Пока немцы кричат о «варварстве партизан», мы покажем миру реальный облик СС. Этот человек понимает, что такое война образов.

— Он понимает, что такое война в целом, — Сталин остановился, глядя на карту. — Мы не знаем, кто он. Но если он уничтожает полки и батальоны, оставляя при этом документальные доказательства их зверств для наших архивов — дайте ему карт-бланш. Но держите его на коротком поводке через Волкова. Если он действительно владеет методами, о которых докладывает капитан, нам нужно не мешать ему, а приумножить его возможности. Снабжение, поддержка, любые ресурсы, которые он потребует, — предоставить. Но следить за каждым его шагом. И пленки… пленки должны быть в Москве через неделю.

Берия кивнул, делая пометку в блокноте: — Будет сделано, товарищ Сталин. Мы дадим ему официальный статус союзника, но Волков останется нашими «глазами».

Сталин вернулся к столу: — Пусть работает. Если он хочет быть палачом — пусть им будет. На этой войне палачи нам нужны не меньше, чем герои.