Теперь стоило ждать ответной реакции противника, причём спрогнозировать её я не мог. Хотя полный слом шаблонов был налицо, ТАК ещё никто не отвечал на действия немцев.

Кабинет полковника фон Штейнера, начальника гарнизона и ответственного за сектор 213-й охранной дивизии, провонял холодным сигаретным дымом и застарелым потом. На массивном дубовом столе, реквизированном из местного райкома, лежали три предмета: рапорт о полностью сгоревшем эшелоне с пехотным полком, рапорт о пустом складе МТС и черно-белая фотография, сделанная гарнизонным фотографом на рассвете. На ней был запечатлен обер-лейтенант Кляйн. Вернее, то, что от него осталось после визита «Тринадцатой».

Фон Штейнер не отрываясь смотрел на четкий черный оттиск печати со звездой и цифрой «13», приложенный к донесению. Тишина в кабинете стояла звенящая. У окна, нервно переминаясь с ноги на ногу, застыл майор Вебер, начальник штаба гарнизона.

— Они проникли в самый центр гарнизона, герр полковник, — тихо произнес Вебер, не выдержав давящего молчания. — Сняли часовых. Вытащили Кляйна из постели. Никто не слышал ни звука. Часовые убиты профессионально: мгновенный удар в шею, никаких следов борьбы. Это не партизаны с вилами и ржавыми берданками. Виден почерк профессионалов, это кадровые диверсанты.

Фон Штейнер медленно поднял на него воспаленные от бессонницы глаза.

— Я умею читать рапорты, Вебер, — голос полковника был похож на скрежет металла. — Я прекрасно знаю, что это не обычные партизаны. Обычные бандиты взрывают рельсы и убегают в болота. А эти… эти устроили нам показательную казнь в самом сердце нашего расположения. Они откровенно издеваются над нами. Их послание предельно ясно: «Мы можем прийти за любым из вас, и ваша охрана — это лишь декорация для нас».

— Мы должны немедленно расстрелять заложников! — выпалил майор, лицо которого пошло красными пятнами гнева. — Как Кляйн и обещал! Если мы проявим слабость, эти русские свиньи решат, что нас можно безнаказанно резать в наших же постелях!

Полковник с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая хрустальная пепельница.

— Идиот! — рявкнул фон Штейнер. — Вы читали их табличку⁈ «Любая попытка использовать заложников приведет к изуверским казням». Вы видели, что они сделали с Кляйном? Ему нанесли тяжелейшие повреждения кишечника, посадив на жердь, оставив умирать от сепсиса на потеху всему гарнизону! Если вы не знаете, это старинный вид казни у русских. На колу жертва может умирать несколько дней в страшных мучениях. Есть и другие казни, не менее страшные и мучительные, хотите испытать их на себе? Если мы сейчас тронем хоть одного заложника, завтра ночью они вырежут весь штаб. И я не уверен, Вебер, что ваши расслабленные караульные смогут нас защитить. При расстреле эшелона они использовали 50 станковых пулемётов. Те самые, что перед этим унесли из склада. Это значит, что их не менее сотни, вы понимаете? Сотня отъявленных головорезов! А знаете, какое оружие было на том складе? Полсотни станковых пулемётов, полсотни ручных, более двух сотен русских автоматов и почти полтысячи их самозарядных винтовок! Вы представляете, какая сейчас у них огневая мощь⁉

Майор побледнел и тяжело сглотнул. Возразить ему было нечего. Страх, который «тринадцатые» посеяли на площади этим утром, уже расползался по казармам липкой заразой. Солдаты вместо чистки оружия шептались по углам о «лесных призраках» и элитном спецназе НКВД, который не берет пленных.

Фон Штейнер тяжело вздохнул, массируя пальцами переносицу. Он, как опытный офицер, понимал, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Охранная дивизия обучена бороться с разрозненными группами окруженцев и гонять по лесам необученных крестьян. Столкнуться с кадровой, превосходно оснащенной диверсионной группой, действующей с холодной, математической, даже можно сказать запредельной жестокостью — к такому тыловиков не готовили.

— Соедините меня со штабом корпуса, — устало приказал полковник, пододвигая к себе телефонный аппарат. — И подготовьте шифротелеграмму. Мы запрашиваем помощь.

— Кого мы будем привлекать, герр полковник? — Вебер напрягся. Вызов помощи означал признание собственной военной некомпетентности перед высшим командованием. — Ягдкоманды? Части полевой жандармерии?

— Хуже, Вебер. Гораздо хуже, — фон Штейнер скривился, словно проглотил лимон. — Здесь чистый, рафинированный террор и психологическая война. Это больше не армейский уровень. Доложите о ситуации напрямую в управление СД. Пусть присылают зондеркоманду или спецов из гестапо. Это их профиль — искать иголку в стоге сена и распутывать подобные сети.

— Гестапо? — майор поежился. Взаимная нелюбовь армейских офицеров Вермахта и спецслужб СС была секретом Полишинеля. — Они же вывернут весь наш штаб наизнанку. Обвинят нас в халатности и пособничестве.

— Пусть обвиняют в чем угодно, лишь бы они нашли этого ублюдка, который называет себя командиром 13-й бригады, — отрезал фон Штейнер. — А пока они едут — усилить караулы. Выставить ночные секреты на всех подходах к гарнизону, перекрыть дороги. Удвоить патрули. Заложников… — он на секунду замялся, бросив быстрый взгляд на фото мертвого обер-лейтенанта, — заложников перевести в подвал комендатуры и обеспечить им нормальное содержание. С их голов не должно упасть ни волоса, пока гестапо не возьмет ситуацию в свои руки. И пусть Бог поможет нам, если эти русские решат нанести удар до их приезда. Выполнять!

Вебер козырнул и поспешно выскочил из кабинета. Фон Штейнер остался один. Он медленно подошел к окну, глядя на темнеющую вдалеке зеленую кромку леса. Впервые с начала Восточной кампании полковник Вермахта явственно почувствовал холодок по спине от осознания того, что на этой земле охотник и дичь поменялись местами.

Я понимал, что наша акция с Кляйном вызовет не просто рябь, а настоящее цунами в немецких штабах. Немцы — нация системная, и на системный сбой (а мы для них сейчас именно сбой) они ответят системными мерами. Армейские части для таких задач не годятся, не их компетенция, а значит, фон Штейнер неизбежно запросит помощь у тех, кто специализируется именно на терроре и контрпартизанской борьбе. А кто этим занимался у немцев? Правильно, СД или Гестапо. А это в корне меняло правила игры.

В таких условиях ценность нашего «крота», Ганса Мюллера, возрастала многократно. Но тут крылась одна серьезная проблема — время. Пока он в случае горячей информации найдет благовидный повод выехать из гарнизона, пока доберется до точки встречи, пока мы получим информацию… Могут пройти сутки. А когда за дело возьмется гестапо, счет пойдет на часы, если не на минуты. Мне нужна была мгновенная связь.

Вернувшись на базу, я сразу вызвал к себе командира взвода связи. Трофейных немецких раций после разгрома склада и других трофеев у нас хватало, но использовать их для голосовых переговоров было равносильно самоубийству. Немецкая служба радиоперехвата и пеленгации — «Функабвер» — работала исключительно четко. Засекут долгий выход в эфир, запеленгуют передатчик и накроют квадрат артиллерией. Это если у нас в лесу, так мы этим и Мюллера спалим, а значит нужен другой вариант — Пейджер Джан. Поэтому мы разработали предельно жесткий регламент.

На следующий день, во время очередной, тщательно законспирированной встречи на лесной дороге, я передал бледному, как полотно, Мюллеру портативную немецкую рацию и запас батарей к ней. Аппарат он должен был спрятать в самом надежном месте — среди своего интендантского барахла, куда армейские чины обычно не суют нос.

— Слушай внимательно, Ганс, — сказал я, глядя в его бегающие глаза. — Никаких разговоров в эфире. Вообще. Ты выходишь на связь строго в оговоренные «окна» — а именно ровно в 00 минут каждого часа и только в том случае, если у тебя есть важная информация. В 05 минут, если встреча экстренная. Главное — не сбей настройки рации, она настроена на свободную волну.

— Но кто меня услышит? — дрожащим голосом спросил интендант, прижимая к груди рацию, словно она была взрывным устройством. — Рация маломощная, до ваших болот сигнал точно не добьет.

— Об этом не беспокойся, — усмехнулся я. — Мы будем рядом.

И это была чистая правда. Чтобы схема работала безотказно, я приказал оборудовать скрытый наблюдательный пост прямо под носом у немцев. Петренко с разведчиками нашли идеальную точку — густой ельник на небольшой возвышенности, всего в трех километрах от окраины райцентра. Оттуда в сильную оптику просматривалась даже крыша комендатуры, где сидел фон Штейнер.

Мы вырыли там глубокую, тщательно замаскированную «лисью нору», перекрыли её накатом и заложили дерном. На этом посту круглосуточно дежурила пара самых опытных, умеющих сливаться с лесом бойцов. У них была рация, настроенная на частоту Мюллера и работающая только на прием, чтобы не демаскировать себя излучением. Их задачей было слушать эфир в установленные «окна» и фиксировать сигналы.

В случае получения от Ганса сигнала, ровно в 10 минут каждого часа они поступали точно так же. Короткий сигнал, который даже если каким чудом Функабвер и засечёт, то ни понять его значение, ни тем более засечь источник он не успеет. Таким образом я практически сразу узнаю о необходимости встречи.

Немецкой техники и формы у нас хватает, язык знаю, не говорил, так работал в совместной фирме, вот и пришлось выучить. Хорошая зарплата творит чудеса, когда одним из условий рабочего договора значится прекрасное знание немецкого языка, то и не так раскорячишься, чтобы его выучить. Акцент конечно был, но и большинство немцев не на хохдойче говорят. Был у нас как-то один баварец, так даже Герхард, это немец, что работал в нашем Питерском филиале, с трудом его понимал. Это как если русский будет слушать украинца или белоруса, которые на своём языке говорить будут. Основа одна, но за века изоляции появились различия. Так что вполне сойду за своего, да даже чего голову ломать, выдам себя за фольксдойче. В конце тридцатых часть немцев из Прибалтики уехали в Германию, даже пресловутый Альфред Розенберг, тот самый автор нацисткой идеологии и её главный идеолог, был родом из Прибалтики. Да вспомните хотя бы старый советский фильм Щит и Меч, с Янковским и Любшиным. Там как раз они в 39 или 40 году уезжают в Германию. Вот и я за такого себя выдам, вполне сойдёт.

Теперь гарнизон фон Штейнера был у нас под плотным колпаком. Мы не просто сидели в глухом лесу в ожидании облавы, мы держали руку на пульсе врага. И как только в этот пульс ворвется чужеродный ритм — прибытие тех самых следователей из Гестапо, — мы узнаем об этом первыми.

Оставалось только подготовить для этих незваных гостей достойную встречу. Те пятьдесят «Максимов», что мы экспроприировали со склада, требовали работы, и я уже знал, где именно устрою для прибывающих карателей настоящий свинцовый заповедник. Также во всю делали и эрзац монки из ящиков и шрапнели. Так что встретим дорогих гостей со всем радушием, а земли хватит на всех, впрочем им и этого будет жирно. Болот тоже хватает, не так конечно, как в Белоруссии, но есть, причём и глубоких, а там и дивизию похоронить можно и хрен кто когда их найдёт там, разве что геологи или археологи через не знаю сколько лет.

Ожидание не затянулось. Немецкая бюрократическая машина, скрипя шестеренками, провернулась на удивление быстро, когда речь зашла о престиже рейха и угрозе потери контроля над целым районом, а тем более крайне опасной группы русских диверсантов.

Спустя двое суток после нашего сигнала во внутренний двор комендатуры въехала небольшая, но очень примечательная колонна. Впереди и позади — два трехосных грузовика «Крупп Протце», из кузовов которых горохом посыпались рослые, крепкие парни в пятнистых камуфляжных блузах и касках с руническими петлицами. Войска СС. А между ними плавно затормозил тяжелый полноприводный «Хорьх 901».

Дверцу открыл водитель, и на залитую солнцем брусчатку ступил человек в безукоризненно сидящей серо-зеленой форме. На его левом рукаве чернел ромб с буквами «SD» — Служба безопасности рейхсфюрера СС. Штурмбаннфюрер СД Гюнтер Рамм не любил терять время. Он прошел мимо вытянувшихся в струнку часовых Вермахта, даже не взглянув на них, как будто их тут и не было, и направился прямиком в кабинет начальника гарнизона.

Фон Штейнер поднялся навстречу гостю, но Рамм не стал утруждать себя армейским приветствием. Он бросил на стол папку, снял фуражку с серебряной мертвой головой на тулье и, обойдя стол, бесцеремонно занял стул напротив полковника.

Двое сопровождавших его эсэсовцев с автоматами МР-40 на груди молча встали у дверей, превратив кабинет в филиал допросной. Майор Вебер, находившийся здесь же, инстинктивно вжал голову в плечи.

— Полковник фон Штейнер, — голос Рамма был негромким, лишенным эмоций, но от него веяло абсолютной властью. — Я прочитал ваши донесения. И, признаться, поначалу решил, что в штабе 213-й дивизии начали злоупотреблять шнапсом.

— Штурмбаннфюрер, я попросил бы… — начал было Штейнер, багровея, но эсэсовец поднял руку в черной кожаной перчатке, обрывая его.

— Вы попросили бы о помощи. И Главное управление имперской безопасности вам её прислало. А теперь помолчите и послушайте меня, полковник. Вы позволили кучке недобитых русских парализовать работу целого сектора. Они крадут у вас оружие прямо из-под носа. Они жгут пехотные полки вместе с эшелонами. И в качестве финального аккорда — они проникают в центр вашего гарнизона, убивают часовых и сажают на кол вашего офицера, оставляя театральные записки.

Рамм брезгливо подцепил двумя пальцами фотографию мертвого Кляйна и бросил её обратно на стол.

— И что делаете вы? Вы прячете заложников в подвал. Вы запираетесь в комендатуре и ждете, пока эти «призраки», как их называют ваши перепуганные солдаты, придут за вами. Вы позволили им навязать вам свои правила игры.

— Это не обычные партизаны! — не выдержал Вебер. — Это кадровые диверсанты НКВД! Они вооружены до зубов, действуют бесшумно, у них пулеметы…

Взгляд, которым Рамм одарил майора, заставил того подавиться словами.

— «Кадровые диверсанты», майор? — холодно усмехнулся эсэсовец. — Это люди. Из плоти и крови. Они оставляют следы. Им нужно есть, спать и чистить свое «невероятное» оружие. И они делают ошибки. Ваша проблема в том, что армия привыкла воевать по шаблону: фронт, тыл, артиллерийская подготовка. Здесь это не работает. Вы имеете дело с террористами, полковник. А террор — это моя специальность.

Рамм поднялся и подошел к карте района, висящей на стене.

— С этой минуты все карательные акции, патрулирование и секретные операции переходят под мой прямой контроль. Я привез с собой специалистов. Мы задействуем мобильные пеленгаторы, чтобы слушать эфир круглосуточно. Я привез лучших розыскных собак и проводников из концлагерей — они умеют брать след там, где ваши пехотинцы видят только мятую траву.

Штурмбаннфюрер повернулся к бледному Штейнеру.

— Вы вернете заложников на площадь. Вы устроите им публичную порку, чтобы спровоцировать этих ваших «спасителей из НКВД». Мы заставим их вылезти из нор. Они слишком поверили в свою безнаказанность, полковник. Они считают себя охотниками. Мы докажем им, что они — всего лишь дичь. А теперь, герр полковник, предоставьте мне все материалы по перемещению ваших интендантских служб. Диверсанты не материализуются из воздуха, у них должны быть глаза и уши в вашем гарнизоне. И я найду их.

Я сидел в командирской землянке, склонившись над картой, когда тяжелая плащ-палатка на входе резко откинулась. На пороге стоял запыхавшийся боец из взвода связи, который сидел у нас в связной землянке с рациями.

— Товарищ командир! — выдохнул он. — Только что приняли два щелчка. Мюллер просит экстренную встречу.

Я посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-пять. Гестапо начало действовать даже быстрее, чем я предполагал.

— Зови Петренко, пусть готовит группу прикрытия, — бросил я, сворачивая карту.

Через час я уже сидел в кабине трофейного «Опеля» на заброшенной лесовозной просеке, слушая сбивчивую речь интенданта. Ганс был напуган до икоты.

— Рамм… штурмбаннфюрер Рамм из СД, — бормотал он, нервно озираясь. — Он привез ягдкоманду. Головорезы из СС и собаки из концлагерей. Они собираются через неделю вытащить заложников из подвала и устроить показательную казнь на площади. Рамм уверен, что вы придете их спасать, и готовит огневой мешок. На крышах будут снайперы и пулеметы. А еще… он запросил списки всех поставок интендантской службы за месяц. Он ищет утечку. Он ищет меня!

— Успокойся, Ганс, — я хлопнул его по плечу. — Никто тебя не найдет, если ты не наделаешь глупостей. У тебя ведь утечек нет, а значит ты перед ним чист. Даже если он каким-то образом выйдет на твои прошлые махинации, то ему не до них, а сейчас ты ими не занимаешься. Рамм считает, что он охотник? Отлично. Мы дадим ему возможность поохотиться. Возвращайся в гарнизон и живи обычной жизнью.

Когда Мюллер уехал, я развернул карту на капоте грузовика.

Рамм хочет выманить нас в город, где у него преимущество. Значит, мы заставим его выйти в лес, где преимущество у нас. Заложников нужно было спасать, но лезть под подготовленные пулеметы СС на открытой площади — это глупость, за которую мои бойцы заплатят кровью, а потому я на это не пойду.

Ягдкоманда. Элитные егеря-охотники, обученные действовать в отрыве от основных сил. Они привыкли гнать добычу. Что ж, мы подбросим им «кость», от которой они не смогут отказаться.

— Николаев, — позвал я. — Помнишь ту дорогу на старый торфоразработочный карьер? Которая идет через низину, между двух песчаных холмов?

— Так точно, командир, — кивнул боец. — Там гиблое место, грязь даже летом не просыхает. Колея глубокая, шаг вправо, шаг влево — топь.

— Идеально. Завтра утром мы устроим диверсию. Не в городе. Мы взорвем мост на узкоколейке в десяти километрах от гарнизона. Наследим так, чтобы даже слепой заметил. Собаки Рамма возьмут след и поведут ягдкоманду прямо по нашему маршруту. А мы будем ждать их в той низине.

Всю ночь 13-я бригада превращала низину у торфоразработок в филиал ада. Мы не просто рыли окопы. Мы строили «свинцовую мясорубку».

Двадцать «Максимов» были расставлены по склонам песчаных холмов так, чтобы их сектора обстрела перекрещивались, не оставляя слепых зон, но при этом и мы сами не попадали под дружественный огонь. Мы замаскировали их так, что пулеметные гнезда слились с ландшафтом. Но главным сюрпризом были наши эрзац-МОНки.

Вдоль всей грязной колеи, по которой неминуемо должна была пойти преследующая нас колонна, мы вкопали в стенки низины десять деревянных ящиков. В каждом — тол, детонатор, а поверх взрывчатки — килограммы гвоздей, рубленой арматуры и битого чугуна из старых тракторных траков и пули из распотрошённых шрапнельных снарядов. Взрыватели были сведены в единую электрическую цепь. Трофейная немецкая подрывная машинка лежала у меня под рукой, в перекрытом бревнами командирском окопе.

На рассвете диверсионная группа Петренко подорвала мост и, сделав большой крюк, чтобы собрать на себя собак, ушла в сторону нашей засады.

Ждать пришлось до полудня. Сначала мы услышали хриплый лай овчарок, затем гул моторов.

Я прильнул к биноклю. В низину, медленно переваливаясь на ухабах, втянулись три грузовика «Крупп Протце». Впереди, на поводках, шли кинологи с собаками, за ними — эсэсовцы в камуфляже с закатанными рукавами, держа автоматы наизготовку. Около шестидесяти человек. Элита. Те, кто привык убивать беззащитных.

Они шли уверенно, растянувшись колонной по дну оврага. Когда первый грузовик поравнялся с приметной кривой березой — моим ориентиром, — последняя машина как раз втянулась в низину, закрыв ловушку.

Я положил руку на ручку подрывной машинки и резко крутнул её вниз.

В узком пространстве низины сдвоенный взрыв десяти эрзац-МОНок прозвучал как раскат грома, от которого заложило уши. Земля содрогнулась.

Смерч из тысяч ржавых гвоздей, болтов, осколков и пуль пронесся над дорогой на уровне груди, сметая всё живое. Деревянные борта грузовиков разлетелись в щепки, люди падали, словно скошенные невидимой косой. Собаки даже не успели взвизгнуть. Взрыв был направленным — он не оставил воронки, он просто стер колонну в кровавое месиво.

И в ту же секунду, не давая уцелевшим и контуженным эсэсовцам опомниться, с холмов ударили двадцать «Максимов».

Бой, если это можно было назвать боем, длился ровно двенадцать секунд. Плотность огня была такой, что вода в лужах закипела от падающих раскаленных гильз. Когда я пустил зеленую ракету — сигнал прекращения огня, — в низине не было ни одного целого куста. И ни одного живого эсэсовца.

— Осмотреть трупы, — приказал я, сбрасывая маскхалат. — Собрать оружие, документы. И… Петренко, ты помнишь, что делать с головами офицеров?

— Обижаете, командир, — мрачно усмехнулся бывший сержант, доставая свой НР-40. — Сделаем в лучшем виде.

На следующее утро полковник фон Штейнер, вышедший на крыльцо комендатуры выкурить первую сигарету, застыл, выронив портсигар.

Вдоль деревянного забора, ограждающего площадь, ровным строем были вкопаны шесть свежеотесанных кольев. На каждом из них, уставившись остекленевшими глазами на окна комендатуры, торчали головы офицеров и унтер-офицеров ягдкоманды СС, которые прибыли со штурмбаннфюрером Раммом.

К центральному колу, на котором красовалась голова оберштурмфюрера — командира погибшего отряда, — была прибита знакомая Штейнеру табличка с аккуратным машинописным текстом. И черной печатью.

«Я люблю играть в такие игры. Надеюсь, с вами будет гораздо интересней, чем с вашими камрадами из Кондора, тех я резал, как овец. Теперь ваш ход, герр Рамм. И да, если с головы хотя бы одного заложника упадет волос, я лично сделаю из вас настоящее чучело, содрав перед этим с вас живого вашу шкуру. После войны я лично поставлю вас в музей оккупации для памяти потомкам. Гридень».

Ну да, я специально написал про Кондор, пусть думают, что я ещё в Испании резал их камрадов. Тут чем больше всего будет, тем лучше.

Рамм, стоя на рассвете на площади у комендатуры, смотрел на головы своих людей насаженные на колья и понимал: охота перешла в стадию, когда охотника могут съесть в любой момент. Он достал блокнот и начал писать ответное донесение в Берлин, в главное управление СД. Рука его слегка дрожала. Впервые за всю службу он чувствовал то, что испытывали его жертвы — ледяное дыхание неотвратимого финала. Он был не просто напуган — он был глубоко, до костей впечатлен тем, что этот русский «Гридень» превратил его, лучшего охотника Гестапо, в дичь.

Утро после «представления» с кольями стало для гарнизона 213-й дивизии началом долгого, изматывающего психоза. Фон Штейнер больше не выходил из кабинета. Он сидел, вцепившись в край стола, пил шнапс и часами смотрел в одну точку. Рамм исчез из поля зрения — он заперся в архивах, изучая личные дела каждого сотрудника комендатуры, каждого чиновника интендантской службы, каждого полицая. В его глазах больше не было спеси — только холодная, расчетливая ярость хищника, который впервые столкнулся с тем, что зубы жертвы острее его собственных.

По гарнизону ползли слухи, как плесень по сырой стене. Солдаты, еще вчера чувствовавшие себя хозяевами оккупированной земли, теперь передвигались по городку перебежками, постоянно озираясь. Шептались, что «Гридень» — это не человек, а восставший из мертвых русский офицер, обладающий темной магией, или же «сверхчеловек», созданный в закрытых лабораториях НКВД. — Они не просто убивают, они собирают коллекцию, — дрожащим голосом рассказывал ефрейтор из интендантской службы, видя, как спешно, под усиленной охраной, зарывают колья. — Вы видели их глаза на столбах? Они не были испуганы. Они будто все еще смотрят на нас, выискивая следующую цель.

Население городка изменилось. Местные жители смотрели на немцев с новым, пугающим выражением. Раньше в их глазах был только страх или покорность, теперь — тихая, фанатичная надежда. Они будто ждали, что в любую минуту из леса выйдет не «обычный» отряд, а карающая длань, от которой не спрячут ни бетонные стены, ни пулеметные гнезда.

В городе действовала подпольная группа. Обычные железнодорожники и торговцы, которые до этого момента просто фиксировали перемещения эшелонов, были в шоке. Вначале посаженый на кол немецкий офицер, что брал заложников, а теперь отборные немецкие солдаты, прекрасно обученные и вооружённые. Только вчера они тут демонстрировали всем своё превосходство и вот их отрезанные головы насажены на колья прямо напротив комендатуры. Когда первые жители увидев головы эсэсовцев на площади, они пришли в ужас. Эта патологическая, запредельная жестокость «13-й бригады» пугала их даже больше, чем немецкий террор. Они не понимали, кто этот «Гридень», а его имя утаить в тайне немцы не смогли, но осознавали: на их землю пришла сила, для которой не существует понятий «милосердие» или «сострадание».

Поздно вечером, укрывшись в подвале старой мельницы, радист подпольщиков, нащупывая дрожащими пальцами ключ, начал передачу. Краткий отчет, летящий сквозь эфир в сторону фронта: «В секторе действует отряд 13-й бригады НКВД. Уровень жестокости экстремальный. Сначала прямо перед комендатурой посажен на кол офицер командовавший захватом заложников. Затем ликвидирована зондеркоманда СС, головы командиров насажены на колья перед комендатурой. Немцы в панике, гарнизон деморализован. По неподтверждённой информации командир отряда воевал в Испании и ещё там резал немцев».

Рация была старой, самодельной, но в лесу её засекли мгновенно. Немецкие машины «Функабвера» — мобильные пеленгаторные станции, которые привез с собой Рамм, — сработали безупречно. — Есть контакт! — орал оператор в фургоне, срывая наушники. — Квадрат 4-Б, лесная полоса у мельницы!

Две машины СД, подняв тучи пыли, рванули к цели, но подпольщики были опытными. Они уходили через заранее подготовленный лаз в коллектор, а рация, она была надёжно спрятана и наружу выходили только два незаметных проводка к которым и подключался ключ. Щелчок замаскированного выключателя и рация обесточена, а ключ прихватили с собой и спрятали в отдалении, так что при себе никаких улик.

Когда каратели ворвались в подвал, там пахло лишь пылью и гнилым зерном. Рамм, прибывший вместе с ними, в ярости расстрелял пустую стену из своего «Вальтера». Он знал — «Гридень» незримо присутствует здесь, издевается над ним. Эта рация была лишь способом сообщить, что игра началась.

Радиограмма ушла в эфир и, пройдя сложный путь, была поймана центром. В Москве, в глубоком подвале на Лубянке, дежурный офицер расшифровал текст дважды, не веря своим глазам.

— Товарищ полковник, — он положил лист на стол своему начальнику, старшему офицеру внешней разведки. — Донесение из глубокого тыла… Никакой «13-й бригады специального назначения войск НКВД» в списках заброшенных групп нет.

Полковник НКВД, человек с лицом, на котором не отражались эмоции, медленно прочитал текст. Цифра «13» и позывной «Гридень» заставили его нахмуриться. Он знал все штатные подразделения, все группы, заброшенные через линию фронта. Никакой «13-й бригады» в списках не существовало. Это были «неучтенные».

— «Патологическая жестокость»… «Ликвидирована зондеркоманда СС»… — полковник хмыкнул, доставая из стола личное дело, помеченное грифом «Особая папка». — Либо у нас там гений диверсий, который переплюнул всех спецов Коминтерна, либо… Это мог быть человек Судоплатова или Старинова, если Судоплатова, то тогда легче, а если Старинова, тот армеец, это надо к их начальству тогда идти. Однако то, что творила эта группа вообще не укладывалось ни в какие рамки. Если это всё правда, что сообщили подпольщики, то даже он мог только пожалеть немцев.

Он замолчал, глядя на карту. Если это «свои», то они ведут войну, которую Москва официально не санкционировала. Но если они уничтожают эшелоны полками и режут эсэсовцев, как свиней — это те люди, которые могут переломить ход событий в тылу.

— Передайте наверх, — наконец распорядился полковник. — Запросить все данные по позывному Гридень. Кто он такой? Если он там один со своими «лешими» творит такое, то он либо герой, либо самый опасный человек в этом лесу. А по поводу жестокости… — полковник задумчиво прикурил папиросу, глядя на дым, медленно тающий под потолком. — На войне нет «патологической» жестокости. Есть та, что приближает победу, и та, что ей мешает. Пока они жгут немцев, они работают на нас. Статус «Гридня» — наблюдать. Если выйдет на связь — предоставить карт-бланш. Дать сигнал: «Действовать по собственному усмотрению».

В Москве не знали, что «Гридень» уже перешел грань, после которой возврата к обычной жизни не существует. Он стал чем-то большим, чем просто командир отряда. Он стал стихийным бедствием, с которым немецкая военная машина оказалась не в силах справиться.

'Уважаемые читатели, эта глава завершает бесплатный ознакомительный фрагмент. Надеюсь, вы уже успели оценить ритм и атмосферу «Грибника». Если история вас зацепила и вы готовы идти дальше — продолжение уже ждет вас.

Шестая глава выйдет в этот вторник, 30 июня, ровно в 17:00 по Москве. Далее книга переходит в статус платной подписки. Присоединяйтесь, дальше будет еще жарче!'