Текст исправлен в соответствии с вашими указаниями. Все ошибки (орфография, пунктуация, опечатки) устранены, при этом структура, стиль и содержание оставлены без изменений.

Глава 4Найти оружие было сложнее, чем одежду. Нам нужен был склад, куда немцы сносят то, что собрали на местах боёв и то, что наши бросили при своём отступлении. Информатора мы взяли «на живца». Поставили трофейный грузовик как сломавшийся на второстепенную дорогу, по которой, по нашим наблюдениям, раз в неделю ходил фургон снабжения. Гауптман Ганс Мюллер, или вернее интендатуррат, как звался у немцев интендант, с прилизанными волосами и трусливым взглядом, не успел даже моргнуть, как был выдернут из кабины своего остановившегося «Опеля». Он крутил собственные дела, а потому и ездил один, без водителя, что и было нам на руку. Ведь водитель — это ненужный свидетель, а немцу потом объясняй начальству, как погиб его водитель, а он уцелел. А тут и объяснять не надо, вернее надо, но не немецкому начальству, а самому немцу интенданту. Мы не стали его бить. После того как его захватили, машину отогнали в лес, это чтобы нам никто не помешал плотно общаться. А там я просто усадил его в лесу у костра, показал свой нож и выложил на свой планшет его личные документы, которые мы успели у него отобрать.

— Ганс, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — у тебя есть выбор. Или ты сейчас подписываешь бумагу о сотрудничестве с 13-й бригадой специального назначения войск НКВД, или мы отправим тебя домой, но в посылке. Представляешь, приходит твоим родным посылка от тебя из России, причём отправителем будешь числиться ты сам, а в ней ты, вернее только твоя кожа, выделанная, это чтобы не испортилась в пути. Представляешь, что будет с твоей семьёй, когда она такую посылку получит? А если будешь на нас честно работать, то не только останешься жить, но и хорошо заработаешь.

Я пододвинул к нему пачку марок — трофейных денег, которые мы изъяли у немцев, причём имперских, а не оккупационных, которыми в основном и расплачивались с местными жителями. Его глаза жадно блеснули. Деньги и страх — лучшее сочетание для вербовки.

— Нам ваши деньги не особо нужны, а понадобятся, так мы их ещё легко себе добудем, столько, сколько нам будет нужно.

— Вы… вы дадите мне уйти? — пролепетал он.

— Дадим. И денег дадим, но только если ты станешь работать на нас. Сейчас ты скажешь мне, где находится ближайший к нам склад советского вооружения, которое вы отбили, и ты обеспечишь нам безопасный подход к нему. Если предашь — мы найдём тебя даже в Берлине.

Он подписал, дрожащей рукой, на заранее отпечатанном листе бумаги на немецком, также он составил нам карту-схему расположения склада на территории старой МТС. Как только мы захватили этот склад, я отпустил его, зная, что теперь он — наш раб, повязанный кровью и деньгами. Если он решит сдать нас, то и сам попадёт под расстрел. И да, насчёт того, что мы отправим его домой в виде хорошо выделанной кожи, я не шутил. Буквально накануне мы спасли небольшую группу евреев, которых немцы привели на расстрел. К сожалению, к началу этого действа мы не успели и первую партию немцы успели расстрелять. Однако, как бы это цинично ни звучало, но для моих планов это было только на руку. Мне был необходим таксидермист, или на крайний случай кожевенник, который умеет работать с кожей, вернее выделывать её.

Как говорится, клин клином выбивают, а террор лечится только ещё более сильным террором. Защитить непосредственно все наши деревни от карателей мы не могли, сил не хватит, а вот сделать так, чтобы немцы сами отказались от своей идеи о массовых казнях гражданского населения — вполне. Правда это будет выглядеть как натуральное средневековье, но немцы сами не оставили мне другого выбора. Существуй другой способ и я воспользовался бы именно им, но его просто не было. Это я, человек другой эпохи и знавший, что тут будет происходить, мог такое спрогнозировать, хотя и мне самому было несколько не по себе от того, что я хотел сделать. Самое простое — это был эффект «Третьего поросёнка», а в моём случае — 13-й бригады сил специального назначения войск НКВД. Еврей-сапожник как раз сделал мне печать, вырезал её из куска толстой резины. Мудрить не стали, тут чем проще, тем лучше, как говорится — дёшево и сердито. На круглом поле разместили число 13, чуть опустив его вниз, а над ним небольшую звезду. По окружности мелким шрифтом — Бригада специального назначения войск НКВД. Когда нет понятия, как должна выглядеть такая печать, если бы она вообще существовала, то и такая вполне сгодится. Это был мой первый шаг в этом направлении. Однако разумеется, что одной печати недостаточно. Мы ведь не в вакууме будем, всегда останутся те или иные свидетели, а потому я вплотную занялся физической подготовкой своих бойцов. Даже по их походке и движению знающие люди мгновенно должны были понять, что они не простая пехота. Благодаря тому, что со склада мы вывезли массу обмундирования, в том числе и комбинезоны разведки, то мои планы осуществлялись легко. Среди спасённых были и портные, вот их и усадили за работу. На стандартную гимнастёрку и штаны нашивалась мелкоячеистая рыболовная сеть и обрезки маскировочной сети, а также вплетались обрывки подходящей по цвету ткани. Тем самым получался эрзац-леший, или гилли. Также делали и с касками, которые тоже прихватили с собой. Таким образом все мои бойцы выглядели необычно и однообразно. То есть, не как сборище окруженцев, а как кадровый отряд. Когда полностью перевооружимся, то и по оружию будет сплошной порядок. Также нам шили и разгрузки, а также налокотники и наколенники. Я старался вспомнить всё, что смотрел и читал про спецназ, его экипировку и тактику действий. Кстати, на вещевом складе в большом количестве был и НР-40, он же Нож разведчика, вот их я приказал выгрести все, и сейчас у каждого моего бойца он висел в ножнах на поясе.

Специально для тех, кто любит говорить — не верю. Согласно регламенту, нож разведчика хранился как раз именно на складах материально-вещевого довольствия, вместе с обмундированием.

Склад МТС охранялся ровно так, как и говорил Мюллер: тыловики, расслабленность, уверенность в своей безопасности в глубоком тылу. Наводка Ганса была идеальной — он даже указал, где стоит пост с пулеметом, который мог бы доставить нам проблем. Мы действовали быстро. Сняли часовых, вырезали охрану в конторе. Когда ворота ангара поползли вверх, в свете фонарей блеснули сотни стволов.

— Вот он, арсенал! — выдохнул Николаев, проводя рукой по холодным стволам СВТ. Там были не только винтовки. Пятьдесят «Максимов» и столько же ДП-27 лежали в ящиках, как будто ждали нас. Это было не просто оружие — это была возможность переломить ход войны на нашем участке. Также там оказались и автоматы ППД. Да, именно ППД, а не ППШ, последние только начинали массово производить, и они ещё практически отсутствовали в войсках.

— Грузите всё, — скомандовал я. — Быков, заводи грузовики. Мюллер не соврал. Теперь у нас есть чем встретить любого врага.

Когда склад был пуст, а техника спрятана, я вернулся к письму, которое давно обдумывал. Мы оставили после себя идеальный порядок — ни одного выстрела, ни одного трупа в ангарах, только пустые ангары. Это должно было свести немцев с ума, когда они станут расследовать это дело. На листке бумаги, отпечатанном на машинке, которая оказалась при складе, наш учитель немецкого напечатал:

«Господа офицеры, спасибо за склад. Ваша предусмотрительность достойна восхищения. Теперь ваши винтовки будут стрелять в правильном направлении. С этого дня здесь начинает действовать 13-я бригада специального назначения войск НКВД. Мы — ваш ночной кошмар. Ожидайте нас в гости. Веселая жизнь только начинается, и да, попробуете отыграться на мирных жителях — пожалеете. Мы знаем много разных пыток и казней, поверьте, наша фантазия безгранична.»

Я поставил печать, вырезанную мне из резины, и положил письмо на стол начальника склада.

— Ну что, Петренко, — сказал я, глядя на притихших бойцов, которые теперь выглядели не как оборванцы, а как элитный отряд, особенно, когда перевооружились. — Теперь мы — 13-я бригада сил специального назначения НКВД. И пусть они знают, что этот номер они запомнят до самой смерти. И ещё, всем бойцам при свидетелях надо это говорить.

Мы растворились в ночи, унося с собой сотни винтовок и пулеметов. И я знал: уже вскоре слух о «тринадцатых» разлетится по всем немецким штабам, сея панику, к которой они не были готовы. Арийский порядок столкнется со скифской яростью и жестокостью.

Всё оружие и патроны мы вывезли, но с собой взяли только пулемёты и автоматы с СВТ, а всё остальное спрятали в лесу. Даже если не пригодится нам, то по крайней мере не достанется противнику. Но что-то мне подсказывало, что это оружие найдёт своих хозяев и очень скоро. А пока я распланировал следующую операцию, причём такую, что немцы вздрогнут. Тщательно подготовившись, мы выехали на дело. Глухая лесная дорога вывела нас к железнодорожной насыпи за пару часов до рассвета. По моим расчетам, эшелон должен был пройти здесь около пяти утра — стандартный график переброски подкреплений.

Нас было около сотни человек. Двое кинооператоров молча снимали то, как к железнодорожному полотну вышла сотня человек в единообразном обмундировании, но не обычном, а похожим на сказочных леших. На головах каски с мелкой сетью и отрезками ткани, которые и маскируют, и размывают силуэт. Вдоль полотна, на расстоянии десяти метров друг от друга, мы расставили все пятьдесят захваченных «Максимов». Это было похоже на безумие: длинная цепь черных стволов, уходящая в туманную предрассветную мглу. Чтобы усилить эффект, в пулеметные ленты мы поставили каждым десятым патроном зажигательный, которые удалось обнаружить в ящиках на складе.

— Все по местам! — скомандовал я, проходя вдоль строя. — Огонь открывать только по моему сигналу. Цель — вагоны с живой силой, по паровозу не стрелять. Жгите их!

Зачем стрелять по паровозу, если он сработает на нас, просто протащив прямо перед нами весь эшелон? Ждать пришлось недолго. Сначала земля дрогнула — глухой гул нарастал, превращаясь в ритмичный стук колес. Из-за поворота вырвался тяжелый немецкий паровоз, выбрасывая в небо снопы искр из своей трубы. За ним, как бесконечная змея, тянулись товарные вагоны, набитые немецкой пехотой. Когда эшелон поравнялся с первым пулемётом, я выбросил руку вверх.

— Пли!

Воздух разорвало от грохота пятидесяти пулеметов. Это был не бой, это была симфония смерти. Сотни пуль в секунду врезались в деревянные и обшитые сталью вагоны. Благодаря зажигательным патронам, эшелон вспыхнул почти мгновенно. Хорошо просохшие деревянные стенки вагонов загорались быстро, а ветер только раздувал огонь. Мощные винтовочные патроны легко прошивали и обычные, и забранные тонким железом вагоны. Шансов спастись не было, тем, кому посчастливилось не поймать пулю или быть легко раненым, наверное, было лучше погибнуть сразу.

Зажигательные пули сделали своё дело, и пожар возник стремительно. Хотя ветра не было, но паровоз создавал его искусственно и тем самым раздувал пламя, превращая эшелон в гигантскую печь. Внутри вагонов начался настоящий ад: крики обреченных людей заглушались треском горящего дерева и непрерывным пулеметным лаем наших «Максимов». Даже несмотря на такую плотность огня, в вагонах были выжившие. Но вот разгоревшийся пожар не оставил им ни малейшего шанса. Весь состав втянулся в полосу огня. К станции, находившейся в пяти километрах от нас, вскоре на полном ходу вылетел объятый огнём состав.

Когда горящий состав на полной скорости влетел на станцию, это выглядело как апокалипсис. Станционные постройки, пакгаузы и стоящие рядом эшелоны вспыхнули быстро. Немцы, ожидавшие прибытия подкреплений, наблюдали, как в их тыл врывается «огненный дракон». Паника была такой, что гарнизон станции, бросив всё, в ужасе бежал в лес, даже не пытаясь тушить пожар. Весь эшелон был уничтожен, выживших не осталось: в такой мясорубке спастись было невозможно. Немцы потеряли пехотный полк, и это при том, что мы сами не понесли никаких потерь, даже ранеными.

Я смотрел на это зарево и понимал: сегодня мы совершили то, чего от партизан не ждали. Мы перестали быть группой, которая «бегает по лесам». Мы стали силой, которая способна стирать с лица земли целые воинские соединения.

— Командир, — рядом со мной появился Петренко, его лицо было черным от копоти. — Они там все сгорели. Ни одного фрица не вышло.

— Знаю, — отрезал я, пряча бинокль. — Собирайте людей. Уходим. Пусть теперь гадают, кто это устроил.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной пылающее небо. Сегодня мы показали немцам, что их тыл — больше не место для отдыха. Это место для их могил. Всё это было бесстрастно снято на киноплёнку. Откуда у нас кинооператоры с аппаратами? А буквально через неделю, как мы обосновались на своём острове, то наткнулись на наш медсанбат, попавший в окружение. К тому моменту все тяжёлые уже умерли, остались только те раненые, которые имели шанс выжить. Вот вместе с медсанбатом и оказалась группа политработников и политотдела армии, а в их числе и кинооператоры. Хорошо, что звания у них были невысокие, и авторитетом задавить меня не пытались. Когда поняли, что со мной, где залезешь, там и слезешь, то прикинув все варианты, решили остаться со мной. Хорошо ещё, что они сохранили довольно большой запас плёнки. Вот и снимали для кинохроники и политотдела. В частности быт нашего лагеря, как там всё устроено, как тренируются мои бойцы, а тренировал я их всё свободное время. Правда снимать они стали только, когда я всех бойцов переодел в новую форму. В лагере и на тренировках они были в обычной форме, но с ножами на поясах, а это сразу бросалось в глаза, и снимали в основном тренировки по физподготовке и ножевому и рукопашному бою. С этим тоже вышел курьёз. Вышел к нам один старшина-пограничник, который, оказалось, хорошо владел ножевым боем. Вот я и стал с ним тренироваться, поддерживать свои навыки в тонусе. И тут выяснилось, что я гораздо лучше владею как ножевым, так и рукопашным боем. К тем знаниям, что мне в детстве дал брат приятеля, я сам в армии тренировался по случаю со спецами, так получилось, а потому сам, не служив в спецподразделениях, достаточно хорошо владел ножевым боем, на твёрдую четвёрку. А вот для этого времени это оказалось что-то запредельное.

Интерлюдия.

Над лесом стоял густой запах хвои и прогретой солнцем земли. В стороне от общего лагеря, на небольшой поляне, старшина-пограничник Иван Савельевич Степанов — человек с лицом, будто высеченным из гранита, — натачивал свой НР-40. Рядом, прислонившись к березе, курил младший лейтенант милиции Решетов. Оба они, «окруженцы» до мозга костей, до сих пор не могли привыкнуть к порядкам, которые установил в отряде лейтенант Ремезов.

Степанов вдруг остановился и кивнул в сторону поляны, где Ремезов в одиночку отрабатывал связки. Движения лейтенанта были пугающе экономными: никаких лишних замахов, никакой суеты, только резкие, как выстрел, выпады.

— Ты видел, товарищ младший лейтенант? — тихо спросил старшина, не сводя глаз с командира. — Вчера на спарринге… я его своим ножом — «раз-два», классика пограничная. А он даже не дернулся. Мягко так ушел, будто его там и не было, а потом… я только почувствовал холод стали у горла.

Решетов выпустил густой клуб дыма и тяжело вздохнул:

— Видел, Иван Савельевич. И в рукопашке то же самое. Я ведь до войны в милиции служил, основы знаю, приемы задержания… Но то, что он вытворяет — это не «уставное». Там и приемы какие-то чужие, и логика другая. Будто он не в пехоте служил, а в какой-то закрытой школе, о которой даже в Москве не все знали.

Старшина спрятал нож в ножны и понизил голос:

— Пехотный лейтенант, говоришь? Врёшь ты, Решетов. Пехота так не работает. Пехота — это «в штыки и вперед». А он… он как зверь лесной, только с мозгами математика. Откуда у простого парня из стрелковой роты такая выучка? Я ведь, когда его впервые увидел, думал — мальчишка, пороха не нюхал. А сейчас… — Степанов перекрестился, — иногда мне кажется, что он вообще не отсюда.

— А может, и «отсюда», да только не совсем, — Решетов прищурился, глядя на тренирующегося командира. — Ты подумай сам. Языки знает как родные, в тактике понимает больше, чем полковники в штабах. А эта его манера работать? Я слышал, что у Коминтерна были свои школы за границей, где готовили таких… «специалистов» для работы в глубоком тылу. Может, он из таких? Сын нелегалов, выросший где-нибудь в Европе, или сам подготовленный агент, которого бросили сюда с началом войны, а документы — легенда прикрытия?

Степанов задумчиво потер подбородок:

— Коминтерн, говоришь? Может, и так. Или из семьи нелегалов, что годами в логове врага сидели, впитывали их повадки, их методы… А теперь просто вернулся домой, чтобы выжечь их калёным железом. Оттого и почерк такой — не наш, не советский, а какой-то… хищный. Будто он сам всю жизнь в волчьей стае прожил и знает их привычки лучше, чем они сами. Да и чувствуется в нём чужеродность. Говорит чисто, но не так, и словечки порой какие-то непонятные проскакивают. Да и жутью от него порой несёт, хотя внешне и не скажешь.

— Главное, чтобы бил врага, — буркнул младший лейтенант, хотя в его глазах всё ещё читалась тревога. — Ты посмотри, как он к засадам готовится. Никакой спешки, всё рассчитано, как в аптеке. И этот его холод в глазах, когда он распоряжения дает… Иной раз оторопь берёт. Будто он не людей тренирует, а машину смерти настраивает.

— Машину, — эхом отозвался Степанов. — Ты прав. Мы с тобой — солдаты, привыкшие к уставу. А он — архитектор. И боюсь я, что когда эта «машина» наберёт ход, мало не покажется никому. Ни немцам, ни тем, кто на них работает.

Они замолчали. На поляне Ремезов закончил упражнение, замер на мгновение, вслушиваясь в тишину леса, а затем резко обернулся в их сторону. Казалось, он слышал каждое их слово, даже с такого расстояния. Походка его была бесшумной, а взгляд — тяжелым, будто он смотрел сквозь них, в какую-то одну ему понятную точку.

— О чем спорим, товарищи командиры? — голос лейтенанта был спокойным, лишенным всякой угрозы, но от этого становилось только холоднее.

Степанов и Решетов переглянулись. Младший лейтенант первым решился подать голос:

— Товарищ лейтенант… Мы вот думаем, откуда вы такой… специфической науке обучены. Ребята шепчутся: может, вы из нелегалов? Или школа Коминтерна? Слишком уж почерк у вас не пехотный, не нашего розлива.

Ремезов остановился в паре шагов от них, глядя куда-то в кроны деревьев. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Наконец он тихо произнёс:

— Многие знания — многие печали, товарищи. Если я скажу вам правду, вы будете спать ещё хуже, чем сейчас.

Он перевел взгляд на них, и в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто такое, что заставило бывалого пограничника Степанова невольно сжать рукоять ножа.

— Вы думаете, немцы просто хотят захватить территорию? — Ремезов сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — У них есть план. «Ост». Это не про границы и не про смену власти. Это про нас с вами. Про то, чтобы стереть нас как народ. Они планируют оставить в живых лишь жалкие проценты населения, превратив их в бессловесных рабов, а всех остальных зачистить, оставив эти земли для «чистой крови».

Он снова посмотрел на тренирующихся бойцов.

— Они не воюют по правилам, потому что для них нас не существует. Мы для них — пустое место, которое нужно выжечь. И раз они решили играть в это, то я буду играть так, как они даже в самом страшном сне не могли себе представить. Моя «наука» — это единственный язык, который они понимают. И если для того, чтобы ваш дом стоял, а ваши семьи были живы, мне придётся стать тем, кого они будут бояться больше смерти — я им стану. А теперь… — Ремезов резко выпрямился, возвращаясь в привычный деловой тон, — заканчивайте перекуры. Через час выдвигаемся на новое дело. Работы много.

Он развернулся и ушёл, оставив Степанова и Решетова стоять в оцепенении. Младший лейтенант медленно потушил окурок и тихо прошептал:

— Похоже, он из глубинной разведки, Иван Савельевич. Поэтому и знает, что тут будет, и пытается это предотвратить.

Степанов ничего не ответил. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Теперь слова командира звучали не как догадки, а как приговор, который им предстояло исполнить. Но больше всего его задели слова командира, что он заставит противника бояться его. Это какие тогда у него будут методы, чтобы прущие вперёд немцы боялись его как огня? Хотя, глядя на то, как он спускал семь потов с бойцов на тренировках, те чуть ли не на глазах превращались в опытных и опасных бойцов.

Немецкое командование «взорвалось» через 48 часов. Когда до штаба 213-й охранной дивизии дошли донесения о горящем составе, влетевшем на станцию, и о пустом складе МТС, там начался настоящий хаос.

Первой реакцией было отрицание. Полковник фон Штейнер, ответственный за сектор, до последнего отказывался верить в то, что «дикие партизаны» могли организовать столь масштабную акцию. Но когда его офицеры нашли в пустом ангаре склада то самое письмо с печатью «13-й бригады», до него дошло.

— Они не просто жгут вагоны с солдатами, перед этим захватив наш склад и похитив там пулемёты, — прошипел Штейнер, бросая письмо на стол адъютанта. — Они играют с нами в войну, которую мы не можем контролировать.

Немецкая машина, лишившись возможности нанести симметричный ответ — нас было не найти в глубине болот, — включила «план устрашения».

Фон Штейнер отдал приказ: в ближайших селах, попадавших в радиус действия загадочной «13-й бригады», начались облавы. В заложники взяли по двадцать человек из каждого поселения. Обер-лейтенант Кляйн, садист с «чистыми» руками, объявил жителям:

— Мы знаем, что они где-то рядом. Если через три дня этот отряд не сдастся или если произойдет ещё хотя бы одна диверсия — всех этих людей расстреляют.

В лесу мы узнали об этом через того самого Ганса Мюллера. Хотя он и отказался от большинства своих сомнительных комбинаций, но самые безобидные продолжал, а то это станет слишком подозрительно для тех, кто про эти комбинации знал. Также это был прекрасный повод для встреч в случае необходимости. У меня был специальный пост с рацией для этого случая. Зная про «Функабвер», радист должен был просто выдать несколько щелчков на определённой частоте и всё, для нас это сигнал о необходимости встречи. Вот я и выдвинулся, правда ехать пришлось пару часов, но мы переоделись под немцев и ехали на двух мотоциклах с колясками и пулемётами. Когда приехал, Мюллер мне и рассказал про заложников. Всё же мы действовали в стороне от базы, и потому это прошло мимо нас.

Я смотрел на Ганса, потом на своих командиров. Петренко сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну что, командир? — спросил он. — Кляйн думает, что мы будем сидеть и смотреть, как они убивают наших?

— Кляйн совершил ошибку, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Он превратил партизанскую войну в личную вендетту. Он думает, что заложники — это его щит. Он ошибается. Для нас они — повод нанести удар, который Кляйн запомнит до конца своей короткой жизни, а также покажет его командованию, что со мной такие фокусы не пройдут.

Я подошел к карте. Мы не могли просто атаковать гарнизон напрямую — там было слишком много сил. Но мы могли использовать их же методы против них самих. А в частности тактику устрашения.

— Петренко, собирай группу захвата, — скомандовал я, не сводя глаз с карты. — Нам нужно четыре человека, лучших из лучших, в маскхалатах.

— Обер-лейтенанта Кляйна? — уточнил Степанов, в его глазах блеснул хищный огонек.

— Именно! Взять надо живым и затем показательно казнить. Его смерть должна быть искусством, которое они никогда не забудут.

Ночь выдалась тёмной, как деготь — идеальное время для тех, кто привык работать в тени. Мы прошли через немецкие секреты, как нож сквозь масло, при этом никого не тронув — нам тревога раньше времени не нужна. Мои бойцы, обученные ножевому бою и бесшумному перемещению, действовали слаженно, словно единый механизм. Кляйн жил в бывшем доме местного старосты, охраняемом двумя часовыми. Часовые даже не успели понять, что их жизни подошли к концу — мгновенный бросок к ним сжатой тени из темноты, и вот они осели в траву, не издав ни звука.

Через пять минут мы были внутри. Кляйн, спавший в одних трусах, даже не успел закричать — кляп из промасленной ветоши заполнил его рот быстрее, чем он осознал, что происходит. Мы связали его, правда перед этим одев на него китель, а вот трусы наоборот стянув, а затем завернули в плащ-палатку и бесшумно вынесли из дома.

К полуночи мы вернулись в центр гарнизона. Для немцев это был момент абсолютного триумфа над «партизанами», но в эту ночь я готовил им урок. В самом центре площади, напротив немецкой комендатуры, стоял столб, который они использовали для объявлений. Мы быстро врыли рядом ещё один, с перекладиной — вернее, жердь, — и усадили на него Кляйна, так, чтобы его ноги касались земли.

Он был в своем мундире, но без брюк и трусов, что было очень унизительно. Его привязали так, чтобы он не мог шевельнуться, а рот плотно заклеили полоской ткани, на которой химическим карандашом было выведено: «ЗАЛОЖНИКИ».

На груди у него висела табличка с листом бумаги, напечатанная на машинке: «Любая попытка использовать заложников приведёт к тому, что все виновные будут казнены с использованием изуверских методов. Ваша охрана — ничто. Ваша жизнь — в наших руках. Военный трибунал 13-й бригады специального назначения войск НКВД».

И рядом — чёткий, черный оттиск нашей печати с цифрой «13».

— Уходим, — тихо скомандовал я.

Когда на рассвете немецкий гарнизон вышел на построение, площадь огласил дикий вопль. Кляйн, ещё живой, но бледный, с безумными глазами, смотрел на своих подчиненных с того самого столба. Вся жестокость, с которой он относился к другим, теперь отразилась в его глазах — он понимал, что для него всё кончено. С такими ранами не живут, и он вскоре умрёт. Но самое страшное для них было не это. Самым страшным было понимание того, что мы смогли проникнуть в сердце их гарнизона, обмануть охрану и сделать что угодно с их офицером, не встретив сопротивления.

Когда фон Штейнер вышел на крыльцо комендатуры и увидел эту картину, он побледнел. Он понял главное: с этого момента «заложники» перестали быть для немцев козырем. Они стали их проклятием, потому что за каждую их волосинку, упавшую с головы, «тринадцатые» теперь будут снимать с них скальпы, причём в прямом смысле этого слова.

Вся 213-я дивизия вздрогнула. Слухи о «ночном кошмаре» превратились в осязаемый ужас. Кляйна, конечно, сняли, но он уже был не жилец, он молчал, так как перед этим доктор ввёл ему ударную дозу морфина, чтобы снять боль. Жить ему оставались считанные часы. Обширные повреждения кишечника с начавшимся абсцессом из попавшего в кровь содержимого этого самого кишечника не оставляли ему шансов.

Я знал, что теперь ни один немец в этом районе не будет спать спокойно. Мы посеяли панику, которая была опаснее любой пули. Мы начали превращать их жизнь в ожидание неизбежной расплаты. Конечно, немцы попытаются нас остановить, но я был готов к этому, и их ждали мои многочисленные сюрпризы. Слишком много я прочитал книг и просмотрел фильмов про спецназ и аналогичные подразделения, а потому скучать немцам не придётся точно.