Тридцать километров по пересеченной местности, да еще скрытно, стараясь обходить любые мало-мальски обитаемые хутора — задача не из легких. Мы шли почти весь день. Туман, который так удачно скрывал нас утром, к полудню сменился мелкой, противной моросью. Лес дышал сыростью, но никто не жаловался. Бойцы понимали: без теплых вещей грядущая зима убьет нас вернее немецкой пули. К объекту вышли часа в три ночи. Пришлось идти осторожно, а один раз переходить дорогу и ждать момента, пока она будет свободной. Время конечно потеряли, зато бойцы отдохнули и потом с новыми силами двинулись вперёд. Склад располагался на территории бывшей машинно-тракторной станции, обнесенной забором из колючей проволоки. Мы залегли на опушке, метрах в ста от периметра.

— Петренко, — едва слышно шепнул я сержанту. — Что видишь?

— Двое часовых ходят вдоль фасада. Еще один у ворот, курит, зараза, огонек так и светит. И с вышки на заднем дворе один торчит за пулеметом. Судя по всему, основная охрана дрыхнет в кирпичном здании конторы.

— Эсэсовцы? — спросил Решетов, вглядываясь в темноту.

— Темно, не разглядеть, — покачал головой Петренко. — Но форма вроде обычная, мышиная. Видать, тыловиков посадили охранять то, что до фронта не доехало.

— Значит так, — я собрал вокруг себя командиров групп. — Стрелять нельзя. Если поднимем шум, из соседнего гарнизона через час примчатся моторизованные патрули. Работать только ножами и саперными лопатками. Петренко, берешь своих лучших людей, обходите с тыла, снимаете вышку. Я с двумя ребятами беру тех, что у фасада. На всё про всё — десять минут. Пошли.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож. Холодная сталь удобно легла в ладонь, привычно и успокаивающе. Оставив основную часть отряда в лесу под командованием Николаева, мы тенями скользнули к периметру.

Проволоку перекусили трофейными кусачками, отжатыми Быковым у какого-то связиста. Я подобрался к курящему часовому со спины. Немец переминался с ноги на ногу, тихо напевая что-то себе под нос. Бросок, левая рука жестко зажимает рот, запрокидывая голову назад, правая с силой вгоняет клинок под челюсть. Немец дернулся, обмяк и тяжело осел на землю. Я аккуратно уложил его в траву. Справа и слева донеслись едва слышные глухие звуки — мои ребята сработали так же чисто. На вышке тоже всё было кончено: Петренко просто перерезал горло задремавшему пулеметчику. Хотя это был первый убитый мной человек таким образом, всё же, когда стреляешь в кого-то, это другое, но ни каких душевных терзаний я не испытал. Только осознание хорошо выполненной работы. Это честно говоря меня порадовало, а то, что эти терзания настигнут меня позже, так не будет этого. Я ведь знал, что натворит на нашей земле эта нелюдь, так что как говорили когда-то бледнолицые в Америке — хороший индеец — мёртвый индеец. Здесь соответственно меняем индеец на немец и всё встаёт на свои места.

— Чисто, — выдохнул подошедший ко мне сержант, вытирая при этом лезвие своей лопатки о траву. Его ганца оставалось только пожалеть, раны от лопатки страшные, а тут видно он ей бил сразу насмерть, раз всё тихо прошло.

— Быков, давай своих архаровцев сюда, — скомандовал я в темноту.

Из леса бесшумно вынырнули несколько десятков теней. Мы подобрались к конторе и с удивлением увидели, что дверь не заперта. Тихонько её чуть приоткрыв, глянули, никого. Также тихо открыли дверь и неслышно проникли вовнутрь. Сразу заблокировали немцам доступ к оружейке, которая расположилась прямо у входа. Дневальный самым беспардонным образом спал, а потому первым и отправился в свою Валгаллу. Его зарезали первым, а потом двинувшись дальше, принялись и за остальных немцев, вырезая их одного за другим. Глухие стоны, возня в темноте, и через пару минут всё было кончено. Охрана была вырезана под корень без единого выстрела.

— Вскрывайте ангары, — приказал я. — Быков, твой выход. Время пошло!

Когда тяжелые ворота со скрипом отворились, Быков чуть не сплясал от радости. Огромный ангар был до потолка забит тюками. — Командир! — хриплым от восторга шепотом доложил он. — Тут всё! Ватники, полушубки овчинные, валенки, сапоги кирзовые. Да тут на полк хватит!

— Нам на полк пока не надо, а вот на три сотни человек берите с запасом. Хватайте всё, что сможете унести.

Работа закипела. Люди носились как заведенные, вытаскивая тяжелые тюки. Но тащить всё это на себе за тридцать километров было чистым безумием.

— Слушай мою команду! — я остановил пробегающего мимо Петренко. — Основную часть груза тащите в Медвежий овраг, это в трех километрах отсюда. Сделаем там временный схрон. Завалите всё лапником и землей, потом заберем. С собой берем только самое необходимое на первый случай! И да, всем переодеться, а то не кадровые бойцы красной армии, а банда махновцев.

Этот мой приказ все встретили с воодушевлением и сразу принялись переодеваться, а также прихватили себе по запасному комплекту. Я им это не запрещал, наоборот, мне же потом лучше будет. Пока бойцы, как муравьи, перетаскивали горы амуниции в лес для организации схрона, я решил осмотреть дальние гаражи станции. Сбив навесной замок валявшимся неподалёку топором, я распахнул створки. В нос ударил запах соляры, масла и старого металла. Внутри стояли два немецких грузовика «Опель Блиц» и один наш ЗИС-5. Но мое внимание привлекло не это. В самом углу, накрытый брезентом, стоял угловатый, хищный силуэт.

Я сдернул брезент и невольно присвистнул. — Вот это подарочек… Передо мной стоял средний бронеавтомобиль БА-10. Наш, советский. Трехосный монстр на базе «ГАЗ-ААА» с клепаным бронекорпусом и башней от легкого танка Т-26. Сорокапятка угрожающе смотрела прямо на меня, а рядом с ней чернел ствол спаренного пулемета ДТ. Видимо, немцы захватили его исправным, пригнали сюда и оставили до лучших времен, намалевав на бортах свои кресты.

— Николаев! — крикнул я. — Тащи сюда того танкиста, которого мы освободили! Быстро!

Через минуту в гараж влетел бывший военнопленный, щуплый механик-водитель. Увидев БА-10, он аж засветился.

— Товарищ командир… Это же наша «бэашка»!

— Завести сможешь? — жестко спросил я.

— Обижаете! Дайте мне пять минут и гаечный ключ, я ей в душу загляну! — он рысью метнулся к капоту.

— Петренко! — скомандовал я. — Загоняйте «Опели» к ангарам. Грузим их под завязку! В ручную мы всё не утащим, а так хоть часть хабара с комфортом доставим.

Работа закипела с удвоенной силой. Быков, как заправский дирижер, распределял тюки: часть уходила пешком в сторону Медвежьего оврага, чтобы осесть в скрытом тайнике, а самое ценное — медикаменты, полушубки, ящики со взрывчаткой, обнаруженные в соседнем боксе, — летели в кузова трофейных грузовиков.

Взревел мотор БА-10. Танкист высунулся из башенного люка, радостно скалясь: — Шепчет, товарищ старший лейтенант! Бак наполовину полон, боекомплект в норме! Снарядов штук сорок есть!

— Отлично. Пойдешь в голове колонны.

Рассвет уже наступил, но всё равно было ещё слишком рано. Склад был вычищен до состояния звенящей пустоты. Мы не стали его поджигать — пусть немцы поломают голову, куда исчезли пятнадцать человек охраны, броневик и горы зимнего обмундирования. Отсутствие пепелища сбьет их с толку и задержит реакцию. А по охране, так их вывезли за километр в лесок, там и выбросили. Тут чем больше непонятного и таинственного, тем лучше.

Колонна из бронеавтомобиля и трёх тяжело груженных грузовиков медленно, не включая фар, выкатилась за ворота. Нашёлся еще один боец умевший водить машины, так что забрали мы все три грузовика и бронеавтомобиль. Остальной отряд уже скрылся в лесу, уходя тайными тропами. Мы проехали около пяти километров по грунтовке, прежде чем я приказал свернуть на заброшенную лесовозную просеку. Там, в чаще, мы тщательно замаскировали съезд свежесрубленными елками, скрывая следы шин на земле.

Я сидел в кабине головного «Опеля» и чувствовал, как гудят от усталости ноги. Но на душе было спокойно. Зиму мы встретим во всеоружии, а наличие у нас бронемашины с 45-миллиметровой пушкой переводило наш отряд в совершенно новую весовую категорию. Партизаны с танковой башней — это сюрприз, к которому фашисты точно не готовы.

Грузовики и бронеавтомобиль мы не стали гнать до самого болота — тяжелая техника просто увязла бы на подходах, да и следы… Для нашего механизированного взвода мы оборудовали превосходный скрытый капонир в глубоком логу, километрах в трех от островной базы. Туда и проехать можно было не наследив, как раз мимо лесная дорога проходила. Загнали туда машины, тщательно затянули их маскировочными сетями, которые Быков в полном составе предусмотрительно прихватил со склада, и забросали сверху лапником. Если не знать, куда смотреть — в десяти шагах пройдешь и не заметишь. Броневик я велел замаскировать особенно тщательно: он наш главный козырь, и «светить» его раньше времени категорически запрещалось. Это был наш козырь или джокер, кому, как удобней называть.

Оставив у техники усиленный секрет из трёх бойцов с трофейным пулеметом, основная часть группы, навьюченная тюками с полушубками, валенками и медикаментами, двинулась к броду.

В лагерь мы ввалились уже засветло. Те, кто оставался на острове, встречали нас с нескрываемым восторгом. Еще бы — уходили оборванцами, а вернулись настоящими гвардейцами, в новеньком обмундировании, да еще и с богатым хабаром. Быков тут же развернул кипучую деятельность, распределяя теплые вещи по землянкам и пряча излишки в обустроенные схроны. Десяток бойцов двинулись назад к грузовикам забрать остатки, а это были простыни и одеяла. А что, спать в одежде на голых досках лежаков или просто на охапках соломы, так зачем себя истязать, если можно спать, как белые люди. На складе выпотрошили матрацы и привезли с собой их чехлы, а теперь накосим и насушим травы и потом набьём получившимся сеном чехлы. Вот и будут у нас вскоре полноценные матрацы. Но расслабляться было рано. Осень постепенно вступала в свои права, ночами ещё не примораживало, но за этим не заржавеет. Землянки мы достроили, досками обшили, но без обогрева они быстро превратятся в ледяные склепы.

— Командир, — Быков вытер пот со лба, закончив учет. — Людей мы одели. Кухня полевая работает, горячим кормим. Но в землянках спать зябко. Братва просит костры разводить, а мы ведь договаривались — никакого открытого огня на острове.

— Правильно договаривались, — кивнул я. — Костры демаскируют. Будем делать печки-буржуйки. Помнишь пустые железные бочки из-под горючего, которые мы на тракторной станции прихватили на обратном пути?

— Помню. Штук шесть в кузов ЗИСа закинули. Только если в них просто дрова палить, тонкое железо за пару недель прогорит до дыр, да и тепло они не держат. Потухнет — и через час снова дубак.

— А мы их модернизируем, — я усмехнулся, вспоминая старые дедовские способы. — Кирпичи, что ребята вчера из руин печи на хуторе натаскали, целы? Глина на берегу есть. Давай сюда пару толковых мужиков с руками, будем инженерную мысль в массы нести.

Работа закипела. Технология была простой, но надежной, как лом. В нижней части бочек с помощью зубила и молотка мы аккуратно вырубали квадратные дверцы, приладив их обратно на самодельные петли из стальной проволоки. А затем началось самое главное: замесив густой глиняный раствор, бойцы начали выкладывать нутро бочек кирпичом, подгоняя его так, чтобы он плотно прилегал к металлическим стенкам, заполняя зазор между кирпичом глиной. Пускай глина была самой обычной, но нам и так сойдёт. Даже если она потом от жара растрескается, нам будет от этого глубоко фиолетово.

— Вот смотри, интендант, — объяснял я Быкову, который с интересом наблюдал за процессом. — Теперь огонь железо не прожжет. А главное — кирпич нагреется, и даже когда угли прогорят, эта «термо-бочка» будет отдавать тепло до самого утра.

Правда тут пришлось повозиться, когда стали кирпичи над прорубленным отверстием выкладывать. Но дверцу изначально делали большой, так что справились. Потом просто протопили основательно эрзац буржуйку, это что бы глина между кирпичами спеклась. Это вместо цемента, как говорится — дёшево и сердито.

— Голова! — искренне восхитился капитан. — А с трубами что делать будем? Дым-то куда-то отводить надо.

— А для этого мы кровельное железо привезли.

Я подозвал Петренко и еще нескольких крепких парней. Мы нашли на краю острова поваленную ветром сухую сосну с ровным, гладким стволом подходящего диаметра. Очистили его от коры на пару метров. Потом нарезали железо на длинные полосы.

— Берите листы железа, — скомандовал я. — Оборачивайте вокруг ствола.

Бойцы навалились, сгибая жесткие листы вокруг бревна. Правда перед этим пришлось прибить край листа к бревну, что бы он крепко держался. Затем, вооружившись деревянными киянками, чтобы не пробить тонкий металл, сначала обернули лист вокруг ствола и выдернули гвозди, а затем начали отстукивать края, загибая их друг за друга в плотный замок. Простучав ровный и аккуратный шов по всей длине, мы просто стягивали готовую трубу со ствола. Получалось идеально ровно и герметично, потому что несколько маленьких отверстий от гвоздей закрывались швом. К вечеру в каждой из шести полуземлянок стояло по новенькой, тяжелой «бронированной» буржуйке. Трубы вывели через крыши, тщательно замазав стыки глиной, чтобы не загорелся дерн и лапник. Чтобы дым не поднимался густым демаскирующим столбом, трубы вывели под нижние ветви елей. Землянки сразу строили рядом с деревьями. Так что особых трудностей не возникло, зато дым точно теперь нас не демаскирует с воздуха.

Когда стемнело, в землянках впервые затопили печи. Тяга была отличной. Кирпич внутри бочек быстро накалился, и по укрытиям поплыло густое, уютное тепло. Бойцы, скинув новенькие шинели, сидели вокруг печек, подставляя ладони к огню. Заодно на верх бочки поставили котелки с водой, чайком побаловаться. Кто-то тихо затянул песню, кто-то чистил оружие. Я зашел в штабную землянку. Здесь тоже было тепло. Решетов сидел за столом, сшитым из горбыля, и при свете коптилки изучал захваченные на складе немецкие накладные. Николаев чертил на обрывке карты схемы пристрелки для нашей сорокапятки на броневике.

Лагерь был готов к зиме. Люди были сыты, одеты и вооружены. Наш остров превратился в настоящую неприступную крепость. Оставалось только дождаться, когда немцы сделают свой первый ход, обнаружив пустой склад и пропажу техники. И почему-то я был уверен, что ответят они очень скоро.

Утро выдалось прохладным, выйдя из штабной землянки, я с удовольствием вдохнул свежий, кусачий воздух. Над островом не было ни облачка дыма — наши хитрости с трубами под елями сработали на отлично. Из труб поднималось лишь легкое, едва заметное марево теплого воздуха, которое тут же рассеивалось в ветвях. Бойцы, умываясь у родника ледяной водой, фыркали, но выглядели бодрыми. Нормальный сон на матрасах и тепло сделали свое дело.

Но червячок тревоги, поселившийся во мне еще с вечера, продолжал грызть. Я прошел через весь лагерь к противоположной, северной оконечности острова. Здесь берег резко обрывался в топь. Черная, покрытая ряской и редким камышом жижа тянулась метров на пятьсот, упираясь в глухую стену материкового леса. Сзади тихо подошел Петренко. Сержант, казалось, вообще не умел ходить громко.

— Не нравится мне этот берег, командир, — задумчиво произнес он, проследив за моим взглядом. — С юга у нас брод, там пулеметы пристреляны. А тут — гиблое место. Дна нет, слега на три метра уходит и до твердого не достает.

— Вот именно, сержант. Гиблое место и если немцы поумнеют, то просто пригонят собак и обложат наш южный брод, они даже наступать не будут. Установят пулемёты, это что бы мы никуда не делись, а затем поставят минометы и перемешают наш остров с грязью. Мы отсюда просто не выйдем. Мыши в бочке.

Петренко нахмурился, переваривая мои слова. — И что предлагаете, товарищ старший лейтенант? Брода тут отродясь не было.

— Брода нет. Значит, мы его построим, — я повернулся к сержанту. — Нам нужна гать. Тайная тропа на материк. Причем такая, чтобы ни с воздуха, ни с берега ни одна собака ее не углядела.

— Гать? — сержант почесал затылок. — Так ведь бревна всплывут, да и видно их будет…

— Не всплывут, если мы их рогатинами к дну пришпилим. Делать будем так: тропу проложим зигзагом, чтобы только свои знали, где шагнуть. Бревна укладываем на полметра ниже уровня воды. Сверху — топь и ряска, снизу — твердая опора.

Половину дня мы потратили на разведку топи. Петренко с двумя бойцами, раздевшись до исподнего и стуча зубами от холода, прощупывали трясину длинными жердями, ища наиболее узкие и неглубокие участки. Наконец, извилистый маршрут был намечен.

После обеда закипела адская работа. Я снял со строительства землянок два десятка самых крепких парней. Лес рубили далеко на материке, в глухой чащобе, чтобы не оставлять свежих пней поблизости. Бревна и толстые жерди волоком тащили к болоту.

Технология была изнурительной. Сначала бойцы, стоя по грудь в ледяной, вонючей жиже, вбивали в торфяное дно тяжелые дубовые колья с развилками на концах — так называемые рогатины. Потом под воду заводили связанные пучки хвороста — фашины, чтобы создать подушку. И только сверху, утапливая их в грязь, укладывали поперечные бревна, намертво заклинивая их между вбитыми рогатинами.

Вода была обжигающе холодной. Работали сменами по двадцать минут, после чего люди пулей вылетали на берег, где их уже ждал Быков. Интендант организовал пункт обогрева: растертых жестким сукном бойцов поили горячим чаем и выдавали по «наркомовским» пятьдесят грамм шнапса из трофейных запасов — исключительно в медицинских целях, чтобы никто не свалился с воспалением легких.

К вечеру второго дня, когда руки у всех покрылись ссадинами, а спины не разгибались от усталости, тайная гать была готова. Я лично прошел по ней от материка до острова. Со стороны казалось, что человек, как ангел какой или святой, просто идет по воде аки посуху. Ноги по колено утопали в ряске и мутной воде, но подошвы сапог уверенно опирались на скользкое, но прочное дерево. Стоило сделать шаг вправо или влево — и ты ухал в бездонную трясину.

На материковом конце гати, прямо под корнями огромного вывернутого бурей вяза, мы оборудовали схрон, спрятав там НЗ: ящик патронов, гранаты и немного сухарей с тушенкой.

— Ну вот, Петренко, — сказал я, отжимая мокрые штаны у жаркой буржуйки в своей землянке. — Теперь у нас есть запасная дверь. Если гости попрут с парадного входа — встретим, а если прижмут — растворимся в лесу, как духи.

— Грамотно, командир, — одобрительно кивнул Решетов, наливая мне кружку кипятка. — Тыл у нас прикрыт. Только вот сидеть мы тут вечно не будем. Люди оружие чистят, в бой рвутся. А тут еще и броневик этот… Танкист вокруг него вторые сутки кругами ходит, как кот вокруг сметаны, каждый винтик уже смазал.

Я сделал глоток горячего чая, чувствуя, как тепло приятно разливается по уставшему телу.

— Долго сидеть и не придется. Немцы уже наверняка на ушах стоят из-за склада. А пока они носятся по округе, высунув языки, мы нанесем удар там, где они нас совсем не ждут. Пора выводить нашего «железного капут» на охоту.

Я развернул на столе карту. Настало время использовать наш БА-10 так, чтобы у фашистского командования затряслись поджилки.

Мой палец уткнулся в синюю нитку реки, пересекающую железнодорожное полотно. — Вот здесь, — сказал я, обводя точку на карте карандашом. — Мост через реку Гнилая. От нашей базы это почти сотня километров. Пешком туда-обратно — неделя, да еще и по открытой местности. А вот на технике по ночным грунтовкам — часа два-три хода в один конец.

Николаев склонился над картой, прищурившись: — Сто километров? Товарищ командир, это же глубокий немецкий тыл. Они там себя хозяевами чувствуют. Мост наверняка охраняется, это стратегический объект.

— В том-то и дело, что хозяевами, — усмехнулся я. — Они ищут нас здесь, в радиусе тридцати верст от сгоревшего склада. А мы ударим там, где они даже не подозревают о существовании партизан. Мы нанесем им удар под дых. И нам в этом поможет «Железный капут».

— Почему «Железный капут»? — Не понял меня Решетов.

Ну вот как ему рассказать про юмористический сериал «Железный капут», про супертанк кайзеровской Германии в Африке во время Первой Мировой Войны.

— Да просто к слову пришлось.

Решетов скептически хмыкнул: — БА-10, конечно, машина серьезная. Но как мы ее туда дотащим? Дороги немцами контролируются. Остановят патрули — и привет.

— А мы не будем прятаться, — ответил я, чувствуя, как внутри разгорается охотничий азарт. — Мы поедем в открытую. Броневик перекрашен в немецкий камуфляж, кресты на бортах есть. «Опели» у нас тоже их, родные. Мы не партизаны, Решетов. На эту ночь мы — специальная моторизованная зондеркоманда, выполняющая патрулирование. Немецкие кителя тоже есть, оденем сверху, как и каски и всё, со стороны мы немцы.

На следующий день лагерь жил предвкушением. Для операции я отобрал тридцать человек — самых обстрелянных и тех, кто лучше всех усвоил немецкие команды, которым их учил один из бывших пленных, до войны работавший школьным учителем немецкого.

Танкист, оказавшийся веселым парнем по фамилии Синицын, колдовал над броневиком. Двигатель ГАЗ-ААА урчал ровно и басовито. Пушку сорокапятку почистили, пулеметы смазали. В кузова грузовиков погрузили трофейную взрывчатку, обнаруженную на складе, и посадили бойцов, одетых в новенькие немецкие шинели.

В сумерках мы выдвинулись. Я ехал в головном «Опеле» рядом с водителем. За нами, мерно порыкивая, катился БА-10, замыкал колонну второй грузовик. Ехали с включенными фарами, нагло, как хозяева.

Расчет оправдался. Мы дважды проезжали через спящие деревни, где стояли немецкие гарнизоны. Часовые, видя характерные силуэты своих грузовиков и бронемашину с крестами, только лениво поднимали шлагбаумы, даже не пытаясь остановить «своих» для проверки документов. Наглость — второе счастье.

К мосту мы вышли около трех часов ночи. Оставив машины в полукилометре, в лесополосе, мы с Петренко и нашим единственным сапером, угрюмым сибиряком по фамилии Крот, поползли на разведку.

Мост оказался серьезным. Железная ферма перекинута через бурлящую реку, по обоим концам — обложенные мешками с песком дзоты. В каждом, судя по торчащим стволам, торчало по станковому MG-34.

— Крепкий орешек, — прошептал Петренко, вглядываясь в бинокль. — В лоб не взять. Положат всех на подступах.

— А нам в лоб и не надо, — я посмотрел на часы. — У нас есть пушка. Значит так. Броневик выкатываем вон на тот холм, до дзотов оттуда метров триста, прямая наводка. Как только Синицын начинает их разбирать, мы бьем по охране, а Крот бежит под опоры со своей «посылкой».

Мы вернулись к машинам. Я дал последние инструкции. Синицын, захлопнув люк башни, поднял большой палец. Дождавшись начала рассвета, что бы было видно куда бить, мы начали.

— С Богом, мужики, — выдохнул я и понеслось.

БА-10 с ревом вылетел из лесополосы, взбираясь на пригорок. Немцы на мосту сначала даже не поняли, что происходит: из предрассветной мглы на них выехала машина с их же опознавательными знаками. Но когда башня БА-10 резко развернулась, наводя 45-миллиметровое орудие прямо на амбразуру дзота, было уже поздно.

Бах!

Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Первый фугасный снаряд влетел точно в амбразуру правого дзота. Мешки с песком разлетелись в стороны, внутри сверкнула вспышка, и пулемет замолчал навсегда.

— Огонь! — заорал я, вскидывая СВТ.

Тридцать стволов ударили по опешившей охране моста. Броневик тем временем послал второй снаряд в левый дзот, превратив его в груду дымящихся обломков. Бой длился от силы минут десять. Немецкий гарнизон, лишившись пулеметов, был смят. Дождавшись этого, Крот, пригнувшись, словно гигантский паук, рванул к фермам моста, волоча за собой тяжелые связки тола. Следом за ним бросились и с десяток бойцов, они проконтролировали немцев, добив раненых.

— Командир, готово! — Крот выскочил из-под моста, разматывая бикфордов шнур. — Запала на три минуты!

— По машинам! Быстро! — скомандовал я.

Мы погрузились в грузовики и рванули прочь по грунтовке, не дожидаясь взрыва. Отойдя километра на три, мы услышали, как за спиной раздался тяжелый, утробный грохот. Земля дрогнула, а ночное небо на мгновение осветилось багровой вспышкой. Железнодорожный мост перестал существовать, перерезав немцам важнейшую артерию снабжения на несколько недель.

— Ну вот, — я спокойно стоял, глядя на полыхающее зарево. — А теперь — петляем. Назад по той же дороге ехать нельзя.

Мы сделали огромный крюк, уходя на север, к соседнему району. По пути, словно в награду за дерзость, нам попался отставший от своей колонны крытый немецкий грузовик-фургон. Водитель дремал за рулем, съехав на обочину. Забрав его без единого выстрела, мы с радостью обнаружили внутри полтонны свежих овощей, муки и мясных консервов — отличный трофей для базы.

К утру, уставшие, но целые и с победой, мы загнали технику в наш скрытый капонир. Первый выход моторизованной группы прошел безупречно. Немцы получили звонкую пощечину там, где меньше всего этого ждали. А наш БА-10 доказал, что пушка в умелых руках партизан страшнее целого батальона. Главное, выживших вроде не осталось, так что и немцы про наш БА-10 ничего знать не будут.

Возвращение на остров прошло в приподнятом настроении. Когда мы, переодевшись в свою форму и оставив немецкие кителя в кабинах грузовиков, прошли по секретной гати на остров, лагерь уже просыпался.

Быков, завидев нас, первым делом не устав у нас поинтересовался, а хищно окинул взглядом мешки, которые бойцы тащили с собой от захваченного фургона.

— Овощи? Мука? Командир, вы где это взяли? — интендант чуть не облизнулся.

— На дороге валялось, — хмыкнул Петренко, сбрасывая тяжелый сидор с консервами. — Принимай на баланс, капитан.

Пока бойцы, сдавая оружие дежурному и умываясь, возбужденно пересказывали остальным детали ночного рейда, я собрал командиров в штабной землянке. Внутри было тепло, в нашей «бронированной» бочке весело гудел огонь. Решетов, не спавший всю ночь, поставил на стол закопченный чайник.

— Ну, докладывайте, — Решетов сел напротив, вглядываясь в мое лицо. — Как прошло?

— Моста больше нет, — устало, но с удовлетворением ответил я, принимая металлическую кружку. — Крот отработал на отлично. Ферма легла в воду, опоры снесло. Немцам, чтобы восстановить движение, понадобится не меньше месяца.

Николаев, сидевший рядом, довольно потер руки. — Синицын молодец. С двух выстрелов два дзота разобрал. Я думал, он пристреливаться будет, а он, шельмец, как в тире отработал.

— Это хорошо, — кивнул Решетов, но его глаза оставались серьезными. — Мост — это прекрасно. Но теперь давайте считать последствия. Милиционер достал свой блокнот и открыл его на чистой странице. — Первое. Немцы потеряли стратегический мост. Это не просто склад с портянками. Это перерезанная артерия. Второе. Мы ехали к мосту по их территории. Если они начнут опрашивать гарнизоны, те вспомнят, что ночью проходила колонна: броневик и грузовики. Третье. Охрану моста мы вырезали, но взрыв слышали на многие километры вокруг.

— И к чему ты клонишь? — Николаев нахмурился.

— К тому, что они сложат два и два, — ответил я за Решетова. — Они поймут, что это действовала не местная шайка оборванцев с вилами. Они поймут, что у нас есть моторизованная группа, что у нас есть пушка, и что мы маскируемся под их патрули. И самое главное — они попытаются вычислить, откуда мы выехали и куда вернулись.

В землянке повисла тишина. Треск дров в печке казался неестественно громким.

— Значит, «Железный капут» пока ставим на прикол, — резюмировал я. — Синицыну передай: пусть накрывает машину масксетями так, чтобы даже мышь не проскочила. С сегодняшнего дня вводится режим строжайшей радиомолчания и светомаскировки. Никаких выходов крупными группами.

— Командир, — подал голос Быков, заглядывая в землянку. — Там это… Крот просит зайти. Говорит, что-то важное.

Я вздохнул, поднялся и вышел наружу. Сапер сидел у своей землянки, задумчиво вертя в руках какой-то металлический цилиндр. — Что у тебя, сибиряк? — спросил я, подходя.

Крот поднял на меня тяжелый взгляд. — Товарищ командир. Взрывчатку, которую мы на складе взяли… Я ее сейчас перебирал, когда на учет Быкову сдавал. — И что не так? Отсырела? — Хуже, — сапер протянул мне цилиндр. — Это не просто тол. Это немецкие магнитные мины HHL-3. Кумулятивные. Они их против танков используют.

Я уставился на металлическую болванку с магнитами на дне. — Сколько их у нас? — Два ящика. Штук двадцать будет.

Я почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются в хищную улыбку.

— Крот… Ты понимаешь, что это значит?

Сапер угрюмо кивнул: — Понимаю. Если бронетехника пойдет по лесной дороге, нам даже пушки Николаева не понадобятся. Мы сможем жечь их танки прямо из кустов.

— Решетов! — крикнул я, оборачиваясь к штабной землянке. — Отменяй тишину. Кажется, мы нашли способ, как встретить тех, кого они за нами пошлют!