В связи с тем, что железнодорожная станция Житомира была полностью уничтожена, эшелоны с первыми частями полицейского полка СС «Юг» прибыли в Бердичев. На удивление там было относительно спокойно. Конечно, Гридень отметился и там, выкрав и казнив офицера, который брал заложников, но в остальном там было достаточно тихо, по крайней мере по сравнению с Житомиром и Ровно. Правда после только что проведённого рейда «13 бригады» тихая паника была и там, вокруг казарм и комендатуры выстроили укрепления из мешков с песком и ввели усиленный режим патрулирования. Именно поэтому Бердичев и выбрали в качестве базы полка и бригады СС. Первым туда прибыл именно полицейский полк. В течение дня в Бердичев пришло несколько эшелонов, которые и привезли полк, причём вместе с техникой. Каждый батальон дополнительно усилили шестью бронетранспортёрами. Переночевав, утром следующего дня полк двинулся на Житомир.

Хорошо было иметь своего человека во вражеском стане. Интендант порой знает гораздо больше, чем остальные офицеры. Ведь все подразделения должны встать на довольствие, причём сообщить об этом необходимо заранее, что бы успеть всё организовать. Вот и вышло в итоге, что мы заранее знали о прибытии войск СС для борьбы с нами, а значит и подготовиться к этому смогли основательно.

Дорога, ведущая от Бердичева к Житомиру, казалась пустой. Первый полицейский батальон СС шел уверенно: впереди два бронетранспортёра, за ним груженые пехотой грузовики, замыкал колонну еще два бронетранспортера, и оставшаяся пара двигалась в середине колонны вместе с кубельвагенами штаба батальона. Они ждали партизан, ждали обстрела из леса, но они не ждали, что сама дорога перестанет существовать. Хорошая дорога, разумеется применительно к России, она шла в основном по открытым местам. Вот впереди показалась негустая роща, которая примыкала с двух сторон к дороге и тянулась вдоль неё на несколько километров. Разведка на паре мотоциклов двигалась метрах в двухстах впереди колоны. Вопреки опасениям, заехали в рощу спокойно, да и просматривалась она отлично, а потому все немного расслабились. Немецкая колонна уже полностью втянулась, когда дорога в одну секунду превратилась в локальный филиал преисподней.

Опытный сапёр, крутанув пару раз ручку подрывной машинки, решительно нажал на рычаг и вся дорога исчезла во взрыве. Установленные через каждые 50 метров мины, а именно МОН, и направленные поражающими элементами под острым углом к дороге, рванули все одновременно, причём с обоих сторон дороги. Вся дорога мгновенно превратилась в коридор смерти. Выживших в грузовиках не оказалось, да и сами грузовики, изрешеченные до неузнаваемости, загорелись, так что даже если кто из немцев ещё и оставался жив, то он гарантировано сгорит вместе с грузовиком. Лишь в бронетранспортёрах оказались выжившие, хотя и там половину десанта убило или ранило. Одновременно с этим очередь из ДП поставила точку и с мотоциклистами. Их буквально смело с мотоциклов, а пулемётчики так и остались сидеть в колясках. Мои бойцы с удовольствием смотрели на это представление. Когда старший нажал на рычаг подрывной машинки, то возникший сразу после этого звук не был похож на взрыв. Это был сейсмический удар. Тысячи поражающих элементов монок рванули вдоль дороги, шпигуя всё на своём пути поражающими элементами. Броня бронетранспортёров выдержала их удар, к тому же он пришёлся под очень острым углом, так что все элементы просто ушли в рикошет, но вот через открытый верх десанту конкретно досталось, но живые остались. А вот все грузовики и легковые машины представляли собой жалкое зрелище. Буквально изрешечённые, они медленно разгорались, а из их кузовов так никто и не вылез.

Из придорожного кустарника, прямо из-под земли, поднялись фигуры в маскхалатах «Леший», которые двигались с пугающей скоростью. Пока уцелевшие эсэсовцы, в бронетранспортёрах приходили в себя, мои бойцы рванули на зачистку. Сначала в открытый кузов летела граната Ф-1 и лишь после её взрыва в него врывались бойцы и проводили контроль всех подряд, не глядя, жив кто или мёртв. Они щедро поливали всех из своих ППШ, зато гарантия была стопроцентной. Менее пяти минут и первого батальона полицейского полка СС больше не существовало.

Гул взрывов, донесшийся со стороны авангарда, был настолько мощным, что даже у нас в трех километрах заложило уши.

— Началось, — я посмотрел на часы. — Первый батальон только что прекратил свое существование. Теперь пойдет второй.

Второй батальон СС, услышав этот грохот, не остановился. Наоборот, по немецким меркам они совершили «верное» действие — прибавили газу, чтобы выручить своих боевых камрадов. Их бронеавтомобили и грузовики, выжимая максимум из моторов, пролетели мимо нашей позиции, даже не заметив, что в поле, по обе стороны дороги, в глубоких, замаскированных окопах, уже расставлены «Максимы» и ДП. Когда тут проходил первый батальон, все они были укрыты в индивидуальных ячейках, а после прохода противника, спешно установлены, но с маскировкой. Когда колонна втянулась в «коридор» — ровный, простреливаемый участок дороги длиной в пару километров, я дал команду на огонь.

На этот раз не было задержек. Едва колонна выстроилась в идеальную линию, вдоль всей дороги, синхронно с двух сторон, ударили МОНы. Это был не взрыв, это был сплошной, режущий воздух поток свинца и осколков, который просто срезал всё, что было выше уровня дороги. Правда тут мины были установлены не так часто, а каждые сто метров, но хватило и этого. Но я не дал выжившим даже шанса осознать масштаб катастрофы.

— Огонь! — скомандовал я, и с обеих сторон дороги дружно ударили пулеметы.

Сотни пуль в минуту скрещивались над дорогой, превращая кабины грузовиков в дуршлаги. Немцы даже не успели выскочить — пулеметные расчеты работали с такой плотностью, что любая попытка открыть дверь заканчивалась мгновенной смертью. Бронеавтомобили, пытавшиеся развернуться, тут же получали очередь по смотровым щелям и покрышкам. Через сорок секунд стрельба стихла. На дороге стояли дымящиеся остовы машин, а тишину нарушало только потрескивание огня. А к остановившимся бронетранспортёрам бросились группы зачистки, которые забросили в кузова гранаты, а затем проконтролировали всех там находившихся.

— Группа, эвакуация! — мой приказ был коротким.

Мои бойцы действовали с отточенностью часового механизма. Пока «пулеметчики» сворачивали «Максимы», основные силы уже выводили из глубокого оврага в километре от засады, заранее подготовленные грузовики. Мы не тратили время на сбор трофеев — мы работали на скорость. Прыжок в кузова, и рывок по пересекающей полевой дороге в сторону далёкого леса. Одновременно вдали послышалось несколько взрывов, это перед третьим батальоном подорвали фугасы, что бы задержать его и дать нам спокойно свалить с места засады. А на поле остались только мертвые эсэсовцы и горящая техника, да периодические звуки рвущихся в кузовах патронов, это когда огонь до них добирался. Мы быстро доехали к точке сбора наших групп. СС потеряли два батальона за один час, даже не успев увидеть лица тех, кто их уничтожил.

Третий батальон СС двигался в пяти километрах позади первых двух, причём командование полком тоже было именно тут. Услышав вдалеке серию мощных взрывов и пулеметную канонаду, командир батальона приказал немедленно ускорить марш. Солдаты в кузовах нервно сжимали винтовки, вглядываясь в густые заросли по бокам дороги.

Они не проехали и километра, как впереди, прямо под шедшими первыми бронетранспортёрами, сработала серия фугасов. Земля вздыбилась, фугас как раз взорвался под днищем переднего бронетранспортёра, подбросив его вверх. Сапёр, минировавший дорогу всё рассчитал точно и второй фугас взорвался прямо под двигателем второго бронетранспортёра. Колонна встала, эсэсовцы посыпались из машин на дорогу, занимая круговую оборону, но вокруг было тихо — ни одного выстрела, ни одного движения в лесу. Саперы, матерясь, начали спешно расчищать проход, тратя драгоценные минуты на разбор завалов и проверять дорогу на следы минирования, но дальше всё было чисто. Это была классическая задержка, призванная измотать нервы и оттянуть время. Когда наконец путь был расчищен, батальон осторожно двинулся дальше. К месту второй засады они вышли уже в начале вечера.

Картина, открывшаяся их глазам, повергла бывалых карателей в шок. Колонна второй батальона полка была превращена в груду дымящегося металла, усеянную телами солдат. Немцы замедлили ход, остановившись возле самой колонны и стали рассматривать последствия бойни. Командиры батальона и полка были вынуждены остановится тут лагерем, здесь же, среди остовов разбитой техники, и организовать оборону. Также вперёд отправили разведку, которая спустя пару часов вернулась назад с неутешительными сведениями. Первый батальон также полностью уничтожен до последнего человека, а вся техника уничтожена.

Солдаты начали окапываться, выставлять караулы и разворачивать полевые кухни. Они были уверены, что после той бойни, что русские диверсанты устроили первым двум батальонам, они ушли. Это стало их роковой ошибкой. С гребня холма, в пятистах метрах, я через бинокль наблюдал за тем, как они устраиваются на ночлег.

— Окопались, — пробормотал я, опуская бинокль. — Ну, пусть отдыхают. Это их последняя ночь.

Около четырех утра, когда сон в лагере был самым крепким, наши люди пошли на работу. Это было тихое искусство: никаких лишних движений, только холодная сталь ножей и приглушенные хлопки «Наганов» с приборами «БраМит». Часовые исчезали один за другим, не успев даже издать вздоха. Пока одни бесшумно убирали охранение, другие, работая как заправские саперы, расставляли МОНы по периметру, всего в пятидесяти метрах от крайних палаток. Еще дальше, в сотне метров, мои пулеметчики закончили оборудовать лежачие ячейки для «Максимов». Все было готово. Мы буквально обложили этот лагерь смертью.

Я дал сигнал. Два одиночных выстрела из винтовки в воздух разорвали предутреннюю тишину, мгновенно разбудив всех немцев. В лагере начался хаос. Немцы, выдернутые из сна, вскакивали, хватались за оружие, беспорядочно выбегали из палаток прямо в центр периметра.

— Сейчас! — скомандовал я.

Цепочка взрывов слилась в один громоподобный удар. МОНы, направленные внутрь лагеря, превратили палатки и скученные группы солдат в решето. Через долю секунды в дело вступили «Максимы». Пулеметный огонь шел перекрестными очередями, не оставляя эсэсовцам ни единого шанса на маневр. Когда забрезжил рассвет, в лагере было тихо. Лишь кое-где догорали остатки снаряжения.

— Зачистка, — скомандовал я.

Мои бойцы вошли в лагерь. Профессионально, не оставляя шансов тем, кто еще мог дышать, они завершили дело. В этот раз работали бойцы с СВТ, они просто били примкнутыми к винтовкам штыками во всех подряд, не делая исключений. Всё же патронов много не бывает, и тут можно сэкономить, проведя зачистку штыками. Мы не стали терять времени: старшие групп быстро собрали полевые сумки с документами, штабные карты и планшеты убитых офицеров.

— Документы взяли? — спросил я, глядя на дымящиеся трупы.

— Все до последнего листа, командир.

— Уходим.

Мы растворились в лесу, оставив после себя лишь кладбище, ставшее могилой для целого батальона СС. Менее чем за сутки полицейский полк СС «Юг» прекратил своё существование. Оставалась правда кавалерийская бригада СС примерно с дивизию, но и на неё у меня были свои планы. Тут конечно так легко, как с полком не выйдет. Мы точно знали состав и маршрут движения карателей, а потому и смогли так точно устроить им засаду. С кавалеристами придётся работать по-другому. Наше преимущество в том, что противник о нас знает, даже наш примерный состав, но этого мало, надо нас ещё и поймать. Немцам волей — неволей, а придётся дробить свою бригаду на отдельные эскадроны и искать нас в лесах, а мне именно это и нужно. Как гласит африканская народная мудрость — слона надо есть по кусочкам, вот я и буду его так есть.

Через день немцам донесли о группе диверсантов, причём это были именно те, кого они искали, а не обычные сбежавшие пленные, окруженцы или партизаны. Группа, одетая в «фирменные» лохматки, которые носили только бойцы Гридня, была замечана возле сожженной деревни. Сразу один эскадрон из пяти сотен всадников устремился туда. Когда до указанной деревни осталось совсем немного, а дорога шла через поля, по перпендикулярной дороге показалась небольшая автоколонна из десятка грузовиков. Когда расстояние сократилось до сотни метров, грузовики резко повернули и остановились, так, что теперь их зад смотрел точно на кавалеристов. Пологи кузовов вздёрнулись и из их глубины полилась смерть. Десяток Максимов открыл огонь практически одновременно. Они били не переставая, причём каждый десятый патрон был трассирующим, что позволяло пулемётчикам легко корректировать свою стрельбу. Первые ряды кавалеристов были выкошены буквально за секунды, а затем был небольшой перерыв, это пулемётчики меняли расстрелянные пулемётные ленты на новые, вернее просто вставляли их в свои Максимы. Затем избиение продолжилось, лишь после пятой двухсот патронной ленты огонь стих. На поле, усеянном телами, лишь бились в агонии раненые лошади, ни кто из всего эскадрона не уцелел. Из кузовов грузовиков спрыгнули фигуры в леших и пошли проводить контроль. На этот раз они просто давали короткую очередь из своих ППШ во все фигуры немецких кавалеристов. Закончив, бойцы споро разделали несколько убитых лошадей, а что, не пропадать же мясу, и закинув его в грузовики, загрузились сами и уехали. На следующий день то же самое повторилось ещё с парой эскадронов, и лишь узнав о происшедшем, командование бригадой поняло, что их просто выманивали в ловушки. Ситуация оказалась патовой, они имели достаточно сил для уничтожения диверсантов в прямом бою, но для этого сначала надо было этих диверсантов обнаружить и окружить. А мне уничтожить всю бригаду в сборе банально не хватит сил, и тут я кое что вспомнил, а потому уже вечером, через радиста капитана Волкова в Центр ушла радиограмма.

Срочно требуется продукция Майрановского, желательно на 2 — 3 часа. Гридень.

Москва, поздний вечер того же дня. Кабинет наркома внутренних дел.

Павел Судоплатов медленно перечитал короткий текст радиограммы, проступавший на бланке дешифровки. В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Берия, стоявший у карты фронта, обернулся, чувствуя смену настроения в комнате.

— Что там, Павел? — голос наркома был сухим, как осенний лист.

Судоплатов молча положил листок на стол, при этом не сводя с него глаз.

— Гридень. Просит продукцию лаборатории Майрановского. «Замедленного действия, на два-три часа».

Берия подошел к столу, взял бумагу, пробежал глазами. Его лицо осталось бесстрастным, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на искру острого интереса, смешанного с тревогой. Он аккуратно положил листок на графитовый стол.

— Значит, Майрановского… — задумчиво протянул Берия. — Об этой лаборатории, Павел, знают только те, кто не имеет права на ошибку, и те, кто подписывал бумаги о неразглашении кровью. Круг лиц, осведомленных о работах Григория Исааковича, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Именно, Лаврентий Павлович, — кивнул Судоплатов. — В радиограмме он не просит «яд», он прямо указывает фамилию исполнителя. Для рядового командира, пусть даже самого талантливого диверсанта, этот уровень доступа — абсолютная аномалия. Откуда ему знать, кто именно в системе занимается разработкой таких препаратов?

Берия подошел к окну, вглядываясь в темные очертания ночной Москвы.

— Он не просто знает, кто этим занимается. Он знает, что именно мы можем предложить. Это не «полевая смекалка», это знание внутренней структуры, до которой он не мог дотянуться ни из каких открытых или закрытых архивов, доступных в тылу. Он вообще знает очень многое, чего не должен знать в принципе. При других условиях я бы выдернул его в Москву и узнал от него всё. Откуда он знает о вещах, о которых в нашей системе знают единицы. Если бы не его крайняя результативность и необходимость в немецком тылу, то я немедленно выдернул его сюда. Но пока он нам необходим именно в немецком тылу.

Нарком резко развернулся.

— Отправьте ему требуемое. Лично через нашего связного, с приказом уничтожить упаковку после применения. Но усильте разработку по его «личности». Я хочу знать, кто он такой на самом деле. Если он — наш, то он лучший из того, что у нас есть. А если он играет в свою игру, используя наши ресурсы для зачистки тылов… то нам нужно быть готовыми его остановить. Пока он полностью на нашей стороне, но что будет завтра? Да, поводов в нелояльности к нам он не давал, но будет ли так продолжаться и дальше?

Судоплатов кивнул, понимая приказ.

— Выполняю, Лаврентий Павлович.

Через час из Москвы в сторону фронта ушел внеплановый ночной борт. В грузовом отсеке, в термоконтейнере с правительственными пломбами, лежали ампулы, способные превратить элитную кавалерийскую бригаду СС в беспомощную массу. «Центр» дал Гридню карт-бланш, но цена этого доверия для самого героя только что значительно выросла — он оказался под более пристальным прицелом тех, от кого невозможно спрятаться.

Немцы мгновенно выучили урок. Поняв, что эскадронная тактика ведет их на убой, командование кавалерийской бригады СС перестало посылать своих людей на известия о группах диверсантов и решило сыграть в «крепости». Они рассредоточились по трем крупным селам, расположенным треугольником, превратив каждое в укрепленный пункт с колючей проволокой, пулеметными гнездами и пристрелянными секторами обстрела. Почти три тысячи отборных карателей заперлись за стенами, полагая, что в такой концентрации сил, за укреплениями, пускай и полевыми, они теперь неуязвимы.

Они ошибались. Для Гридня это было лишь упрощением задачи, теперь ему не придётся выслеживать их по отдельности. Они сами заперли себя и теперь их даже не надо искать.

— Они думают, что это крепости, — сказал я, на совещании штаба моей бригады, изучая карту, на которой появились три точки — «Север», «Юг» и «Центр», которые соединялись красным карандашом. — А на самом деле они просто загнали себя в три огромные мышеловки.

Самолёт из Центра доставил контейнер с ядом той же ночью, чем очень меня обрадовал, но и удивил. То, что затребованное мне пришлют, я не сомневался, но так оперативно, считай практически мгновенно. В посылке было то, что должно было превратить эти гарнизоны в братские могилы. Препарат Майрановского был прозрачным, как слеза, и не имел ни вкуса, ни запаха. Идеальный инструмент для того, кто понимает, что война — это не только стрельба и белые перчатки там только для самоубийц, которые мало, что сами быстро погибнут, но и других за собой утянут.

Разведка быстро определила, где именно засели эсесовцы. Пара дней у нас ушла на подготовку. Тут как ни старайся, а если хочешь, что бы всё прошло хорошо, то подготовься. Через мальчишек мы многое узнали, надо ли говорить, какими глазами они смотрели на моих бойцов в леших и с СВТ и ППШ в руках. Уже и так по всей округе разошлись слухи одни страшней других про мою бригаду. Главное, что пока мало того, что все карательные акции прекратились, даже против евреев, которых тут было немало и которые считая немцев «культурной» нацией остались дома, а не эвакуировались. Даже в сёлах, где стояли немецкие гарнизоны, отношение к мирным жителям сильно изменилось, теперь немецкие солдаты боялись их трогать. Я тоже как бы соблюдал негласный договор и немцев там не трогал. Разумеется, что на военных объектах или в засадах на дорогах другой разговор, но и там после боя зачисток не проводили. Выжившие там немецкие солдаты прекрасно показывали, в бою свои правила, но у тебя всё равно есть шанс выжить. После боя тебя не будут добивать, а оставят и ты можешь выжить. Но вот только тронь мирное население и тебя уже ничто не спасёт. Теперь даже в населённых пунктах простые армейцы держались подальше от карателей, так, на всякий случай. Мальчишки рассказали моим разведчикам многое интересное, да и наблюдение издали через бинокли тоже принесло свои плоды. Через два дня на всех трёх объектах мои парни и осуществили диверсию.

Операция была расписана буквально по минутам. Мои группы разведчиков, лучшие из тех, кто прошел школу выживания в лесах, выдвинулись к селам задолго до рассвета. Это была работа, требующая не ярости, а предельного хладнокровия. В каждом из трех сел схема была одинаковой. Никаких снятых часовых, никаких следов присутствия. Разведчики в немецкой форме, это что бы если кто случайно их заметит не поднял тревогу, глубоко ночью просачивались сквозь периметр, используя «мертвые зоны» — те самые участки, которые охранение считало непроходимыми. Они добирались до кухонь — огромных стационарных котлов, в которых с вечера повара уже заливали воду для утреннего кофе и каши. Смерть входила в эти котлы тихо. Пара ампул концентрата, перемешанная деревянной ложкой — и система была заряжена. Разведчики уходили так же незаметно, как появлялись, оставляя после себя нетронутый спящий лагерь, который даже не подозревал, что утром он перестанет существовать.

Утро началось как обычно. Немцы встали по сигналу, умылись, выстроились в очередь к полевым кухням. В воздухе плыл запах свежего кофе и дыма. Тысячи солдат СС, уверенные в своей силе и безопасности, принимали порции завтрака, которые для них были последними в этой жизни.

Я ждал в лесу, на удалении пары километров, на часах было семь утра. К сожалению быть сразу в трёх местах я не мог, а потому выбрал именно этот лагерь из-за того. что тут располагалось командование бригадой. Забравшись на высокое дерево с удобной веткой, я в бинокль наблюдал за немецким лагерем. Он кстати разместился на самом краю села, чем хорошо облегчил нам задачу. Вот немцы потянулись завтракать, я спокойно смотрел, как они завтракают «заряженным» завтраком. Затем потянулись обычные армейские будни, но вот через пару часов появились и первые признаки. То тут, то там немцы стали падать, прижимая руки к животам. Сначала камрады пытались им помочь, но вскоре и они сами стали падать. Смерть была тотальной и бескомпромиссной. Офицеры с ужасом смотрели на это, через два часа всё было кончено. В живых остались только офицеры, они сами жили в отдельных палатках, с печью, так что даже наступившие холода их не беспокоили и питавшиеся по «элитному» рациону, выжили. Они в панике выбегали на улицы, пытаясь понять, почему их батальоны превратились в поля трупов. Они кричали, стреляли в воздух, вызывали по рации помощь, но помощи не было. Они видели своих солдат, бьющихся в конвульсиях, и не могли ничего сделать. В глазах офицеров читался первобытный ужас: они были командирами дивизии, которая растворилась без единого выстрела.

— Пора, — я поднялся, поправляя ремень автомата. — Идем добирать оставшихся.

Мне пришлось разделить свой отряд на три части, по сотне бойцов в каждом, но зато усиленные нашими пушечными БА-10 и немецкими Ганомагами. Мы вошли в села, когда там стояла зловещая тишина. В «крепостях» не осталось ни одного боеспособного солдата. Только горстка напуганных офицеров, которые при виде наших бойцов в «леших» бросали оружие, даже не пытаясь сопротивляться. Они были сломлены морально. Армейские гарнизоны сёл при этом забились в свои казармы и боялись показать нос наружу. Они видели, что мы не идём в их направлении, а работаем исключительно у эсесовцев. И это был уже не бой, это была санитарная акция. Мы проводили зачистку, дератизацию, очищая этот мир от опасных паразитов, при этом методично забирая из штабов всё: приказы, карты, секретные шифры и списки агентуры. Я ходил мимо штабелей тел, чувствуя, как внутри меня ничего не дрогнуло.

Почти всех офицеров мы также ликвидировали, в живых осталось только пара человек, причём я оставил их в живых специально. Якобы не увидели, как они спрятались. А вот всех остальных не просто убили, начальству отрубили головы и насадили их на шесты возле штабной палатки. Всё это сфотографировали и засняли на кинокамеры, пригодится для отчёта в центре. Мы уходили из сел, когда солнце стояло в зените. Бригада, которая должна была «зачистить» весь регион, перестала существовать. Не было ни бригады, ни славы СС, ни карателей. Остались только мёртвые тела, всю исправную технику мы забрали с собой, нечего добру без толку пропадать. Миссия была выполнена идеально. «Слон» был съеден по кусочкам, и теперь я ждал, что немцы предпримут теперь. И да, через пару дней, когда мы проявили фотографии, я через Мюллера отправил очередное письмо Гиммлеру.

Герр Гиммлер, все ваши отбросы успешно утилизированы, жду прибытия новой партии мусора для могилизации. Прилагаю фотографии подтверждающие утилизацию. С наилучшими пожеланиями. Гридень.

К письму приложил фотографии сделанные в лагере эсесовцев.

Берлин, Главное управление имперской безопасности.

Рейхсфюрер-СС Генрих Гиммлер получил пакет через три дня после событий в Житомирской области. Гиммлер медленно развернул листок. В кабинете пахло воском и дорогим табаком. Когда рейхсфюрер увидел фотографии — насаженные на шесты головы командования элитной бригады, то его лицо приобрело цвет пергамента. Он не кричал. Он просто медленно опустил руку с письмом на стол, и пальцы, сжимавшие бумагу, побелели.

— Гридень… — прошептал он, и в этом звуке было больше ненависти, чем во всей немецкой пропаганде.

Адъютант, стоявший в углу, замер, боясь дышать. Он знал: тот, кто заставил рейхсфюрера так измениться в лице, уже не жилец.

— Вызовите Мюллера, — голос Гиммлера был тихим, почти вкрадчивым. — И скажите ему, что если через неделю у меня на столе не будет либо головы этого «Гридня», либо подтверждения того, что он уничтожен вместе со всем своим гнездом — я лично прослежу, чтобы Мюллер занял место одного из тех, чьи головы я вижу на этих снимках.

Гиммлер смял письмо в кулаке. Он понимал: этот «Гридень» не просто убивает его людей, он насмехается над самой идеей «превосходства» СС. Он превратил элиту рейха в подопытных крыс.

— Он хочет «новую партию мусора»? — Гиммлер холодно усмехнулся, глядя в окно на серый Берлин. — Хорошо. Мы дадим ему эту партию. Но вместо солдат он получит дивизию охотников, чья единственная цель — превратить его существование в такой ад, по сравнению с которым смерть от яда покажется милосердием.

Ставка Гитлера «Вольфсшанце».

Тяжелые шторы плотно задернуты, в воздухе висит запах несвежего воздуха и лекарств. Гитлер метался по кабинету, как загнанный зверь. В руках он сжимал папку с донесением, края которой помялись от его судорожного захвата. На столе лежала единственная фотография, чудом уцелевшая после того, как адъютант попытался скрыть наиболее шокирующие кадры. Но Гитлер все равно увидел их.

— Отравили! — его голос сорвался на визг. — Элиту моего Ордена, травят, как клопов в грязном подвале! Вы позволили этим недочеловекам превратить мою гвардию в трупы, которые даже не успели вытащить оружие из кобуры!

Гиммлер, стоявший по стойке смирно, сохранял ледяное спокойствие, хотя его лицо было белее мела. Он знал: оправдания в этом кабинете звучат как приговор.

— Мой фюрер, это была диверсионная операция высшего уровня подготовки, с применением спецсредств, о которых мы…

— Молчать! — Гитлер ударил кулаком по столу, отчего графин с водой подпрыгнул. — Мне не нужны ваши оправдания! Мне нужна голова этого «Гридня». Я хочу, чтобы он не просто умер. Я хочу, чтобы его имя было вычеркнуто из истории, а местность, где он скрывается, была выжжена до состояния пустыни.

Он подошел к карте, ткнув пальцем в район Житомира, оставив на бумаге грязный след от ногтя.

— Вы просили карт-бланш для СС, чтобы «навести порядок»? Вы его получили. Теперь я даю вам последнее предупреждение. Если этот… этот «Гридень» появится в сводках еще хоть раз, я переведу всю вашу «элиту» в штрафные батальоны на Восточный фронт. Уберите этот позор с моих глаз!

Гитлер отвернулся к окну. Он чувствовал, как этот невидимый враг где-то там, в лесах, разрушает не только его полки, но и его уверенность в абсолютном превосходстве.

— И найдите предателя, — добавил он уже тише, но с такой угрозой, от которой у Гиммлера по спине пробежал холодок. — Кто-то передал им данные. Кто-то помог им это организовать. Найдите его и превратите в пыль.