В «Волчьем логове» стояла тяжелая, гнетущая тишина, которую время от времени разрезал лишь резкий скрежет карандаша по карте. Гитлер, чье лицо приобрело нездоровый землистый оттенок, с ненавистью смотрел на район Житомирщины. Точка, где еще пару дней назад располагалась целая бригада СС, теперь была отмечена густым черным крестом.

— Они не могли просто испариться бесследно, — прошипел фюрер, не оборачиваясь к Гиммлеру. — эти призраки должны есть, должны получать информацию. Они должны прятаться в конце концов. Только прячутся наши части, а они чувствуют себя хозяевами! Армейские части сидят по гарнизонам, как мыши под веником, пока эти… призраки распоряжаются нашей территорией, как своей собственностью и творят что хотят.

Гиммлер выпрямился, его взгляд был холодным и сфокусированным. Для него это было личное поражение — системный сбой, который он обязан был исправить любой ценой.

— Мой фюрер, армейские генералы проявили трусость, они боятся этого «Гридня» больше, чем собственного начальства. Я распорядился отправить в сектор дополнительные охранные части и элитные «Ягдкоманды». Это профессионалы антипартизанской войны, натасканные на работу в самых сложных лесных массивах. Они будут действовать автономно, без оглядки на армейских нытиков.

Гитлер резко развернулся, в его глазах блеснуло безумие. — Выжгите там всё. Если эти бандиты прячутся в лесу, превратите лес в пустыню. Если местное население хоть раз посмотрит на них с сочувствием — сравняйте их деревни с землей. Никаких докладов о «ситуации». Мне нужны только подтверждения ликвидации этого… существа.

В Бердичеве, в прокуренном кабинете штаба снабжения, интендант Мюллер методично подписывал накладные. Его движения были спокойными, почти монотонными. Он чувствовал на себе тяжелые взгляды эсэсовских офицеров, которые суетились вокруг, готовя снаряжение для прибывающих «охотников».

Когда кабинет опустел, Мюллер достал из ящика стола неприметный блокнот. Он аккуратно вывел несколько строк, используя заранее оговоренный код. Это не было донесением для немецкого командования — это было сообщение для лесных призраков. Из своего управления он отправился в небольшой ресторанчик неподалёку. Он был частым гостем тут и его прекрасно знали. Ему тут же накрыли за отдельным столиком и быстро принесли заказ. Мюллер неторопливо пообедал, и расплачиваясь, незаметно сунул сложенный в несколько раз лист бумаги официантке. Вечером того же дня этот листок был у связных, которые и дали короткий сигнал в эфир о донесении. Уже к полуночи это было у меня, а мюллер через пару дней в условленном месте обнаружил небольшой пакет с двумя тысячами рейхсмарок. Этого добра у нас было, как у дурака фантиков, зато Мюллер получал отличный стимул работать на нас. Именно работать, а не делать вид.

— Опять элитные? — негромко спросил заместитель, глядя на листок через моё плечо.

— Теперь «Ягдкоманды», — мой голос был лишен эмоций, лишь сталь и холод. — Гиммлер решил, что если отправить в лес «охотников», они найдут нас. Что ж, пусть ищут. Только лес в этот раз будет принадлежать нам.

Я обвел взглядом своих бойцов, которые бесшумно готовились к выходу. — Никаких лагерей, никаких затяжных боев. Мюллер дает нам координаты входа и маршрут. Встретить на входе, отсечь от коммуникаций и… сделать так, чтобы они просто исчезли. Ни тел, ни следов, ни рапортов. Эти люди должны выйти из состава вермахта прямо в небытие.

Подняв взгляд на небо, затянутое серыми тучами задержался секунд на десять. — Они хотят «выжечь» нас? — Я едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого приказа. — Что ж, тогда пусть привыкают к тому, что в этом лесу охотники не они, а мы.

Гиммлер был последователен. Вместо того чтобы разбрасывать силы, он приказал превратить три ключевых села с немецкими гарнизонами в укрепленные узлы — базы для «охотников». Колючая проволока, доты из мешков с песком, постоянный гул моторов и запах полевых кухонь. Немцы чувствовали себя здесь в безопасности, за стенами и стволами пулеметов. Для интенданта Мюллера это означало утроение работы. Теперь ему приходилось не просто подписывать накладные, а организовывать бесперебойное снабжение сотни «охотников».

Для эсэсовских «ягдкоманд» эти три села стали идеальными плацдармами. Защищенные периметрами из колючей проволоки, они могли чувствовать себя хозяевами положения. Однако их уверенность была лишь иллюзией, которую мастерски поддерживал Мюллер. Он снабжал их всем необходимым, но каждый ящик с патронами и каждая бочка с бензином, отгруженные со склада, становились для меня маркером.

Я знал, когда они закончат обустройство. Я знал, когда у них закончатся припасы, которые они взяли с собой на первые выходы. Долго ждать не пришлось, уже через день из села незаметно выдвинулся десяток фигур в немецком камуфляже. Два автоматчика, пулемётчик и остальные с винтовками, причём одна снайперская. Мне правда пришлось разделить отряд на три части, для каждого села, но оно того стоило. Немцы шли не абы как, а по малозаметной тропинке и через пять километров тропинка вывела к просеке заросшей малиной. С наступившими холодами листва конечно была уже не такая, но всё равно ещё могла скрыть. Когда охотники из Ягдкоманды проходили мимо зарослей малины, оттуда послышались негромкие хлопки. Это мои бойцы отработали их своими переделанными под штурмовые, комиссарскими маузерами с глушителями. Цели распределили заранее, сделали по паре выстрелов. Второй контрольный, а затем утащили немцев в лес. Болот хватало, вот к ближайшему их и оттащили, так что теперь их разве что какие археологи через бог знает сколько лет найдут. Профессионально, с отточенностью часового механизма, мы провели «дератизацию». Ни одной гильзы, ни одного клочка немецкой формы не осталось на поверхности. Мы ушли так же бесшумно, как пришли, растворившись в чаще. Через день другой и следов не останется на земле, короче пришли и с концами. Как говорится: «Закон — тайга, прокурор — медведь», и пускай тут не тайга, но медведи водятся, мамой клянусь. Правда за медведя мы, но это особо дело не меняет, главное лес есть.

А в селе-базе их ждали. Офицеры проверяли часы, повара гремели бачками, надеясь, что к ужину «элита» вернется с докладами об первых успехах. Но лес молчал, и так было во всех трёх отрядах. Через день они с взводом крайне недовольных армейцев прошли по предполагаемому маршруту группы и ничего не нашли. Простые солдаты были безумно рады, что выход прошёл без эксцессов. Прошла неделя и ничего, за исключением пары диверсий на железке. Затем охотник снова двинулись в лес и снова с концами. Оставшаяся десятка не знала что делать, разумеется, что соответствующие рапорты они отправили, но я решил их больше не мучить. Просто ночью полтора десятка охотников, правда несколько человек оказались из обслуги, бесследно исчезли. Мы тихо пришли, не тронув обслугу и также тихо прибили охотников, а затем не оставляя следов забрали их тела и одежду с вещами с собой. Утром обслуга обнаружила исчезновение оставшихся охотников. Это произошло одновременно во всех трёх сёлах.

Гиммлер был в ярости, но эта ярость была холодной и расчетливой. Докладывать Гитлеру о том, что элитные «Ягдкоманды» растворяются в украинских лесах, как сахар в кипятке, он не собирался. Для фюрера план «зачистки» должен был идти по графику. Чтобы спасти свою репутацию и доказать эффективность СС, рейхсфюрер отдал приказ: «Прекратить бессмысленные лесные прогулки. Перейти к тактике тотального возмездия».

Три карательных отряда получили приказ выдвинуться к крупным селам, которые, по данным гестапо, «укрывали бандитов». Приказ был прост: сжечь дотла, население уничтожить.

Мюллер передал сигнал еще до того, как каратели покинули свои пункты дислокации. Когда я получил данные, я понял: время «тихой работы» прошло. Каратели не ищут нас в лесу, они идут убивать тех, кто не может себя защитить. Значит, они должны встретить свою смерть раньше, чем разожгут первый факел.

— Выходим, — коротко бросил я. — На этот раз работаем в полный голос.

Наш отряд двигался по проселочной дороге, скрытой густыми посадками. Впереди, уверенно разрезая дорожную пыль, шли четыре наших БА-10. Следом — грузовики, в кузовах которых замерли бойцы в маскхалатах «Леший». Мы не прятались. Мы шли наперерез карателям, точно зная, в какую минуту они войдут в село.

Когда до цели оставалось два километра, мы увидели отсветы первого пожара. Твари не стали ждать — начали с окраин.

— Газу! — скомандовал я.

Бронеавтомобили рванули вперед, их моторы взревели, перекрывая гул огня. Мы влетели в село, когда каратели только начали сгонять людей на площадь. Эффект был ошеломляющим. Четыре башни БА-10 синхронно развернулись в сторону немецких грузовиков, и почти сразу ударили 45-мм пушки.

Первый же залп разнес штабной «кюбельваген» карателей, превратив его в груду искореженного металла. Следом заговорили пулеметы ДТ. Эсэсовцы, еще секунду назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, замерли от ужаса. Из пыли и дыма на них вылетали фигуры в «леших», которые двигались с пугающей слаженностью, не теряя ни секунды. Это не были «партизаны» в лохмотьях — это была регулярная, отлично вооруженная армия, нанесшая удар с точностью часового механизма.

— Всем лечь! — разнеслось над площадью.

Каратели пытались открыть ответный огонь, но наши бойцы, работая как единый организм, подавили любые попытки сопротивления еще в зародыше. Мы не просто стреляли — мы перемалывали их в пыль. Пулеметные очереди скрещивались, не оставляя пространства для маневра. Эсэсовцы, осознав, что попали в ловушку, бросали оружие и пытались бежать, но бежать было некуда — мы перекрыли все выходы.

Через десять минут всё было кончено. На площади, среди догорающих грузовиков карателей, лежали те, кто еще утром мечтал о «победе над бандитами». Мы не оставили в живых ни одного эсэсовца.

Я вышел из люка бронеавтомобиля, глядя на ошарашенных сельчан. Люди смотрели на нас, как на спустившихся с небес мстителей.

— Вы свободны, — сказал я, снимая маску.

Пока мои бойцы оперативно собирали документы и трофеи, я понимал: это послание Гиммлеру. Он хотел сжечь села? Теперь он получит подтверждение, что каждая попытка сжечь село будет стоить ему целого карательного отряда. Мы перешли к стадии открытого противостояния.

Пока в Берлине Гиммлер пытался скрыть масштаб катастрофы, в Советском Союзе развернулась настоящая информационная война, в которой «Гридень» стал главным героем.

В каждом тыловом городе, в каждом прифронтовом госпитале и на заводах крутили кинохронику. С экрана, на фоне серых лесов и разрушенных штабов оккупантов, смотрели суровые лица моих бойцов. Кадры были смонтированы профессионально: вот разгромленная колонна, вот захваченные знамена, вот пленные эсэсовцы, понуро идущие под охраной «леших». А кадры. В которых мои бойцы штурмуют здания комендатур и гестапо в Житомире и Ровно, а затем казни высокопоставленных палачей вызывали самый бурный восторг. Или как мы освобождали людей в самый последний момент, когда их уже собирались убить. Это кино было сильнее десяти дивизий — оно давало людям право на надежду.

Повсюду — на столбах, на стенах полуразрушенных домов, в землянках — висели плакаты. На них были изображены мы: бойцы в маскхалатах, сливающиеся с лесом, с ППШ и СВТ в руках. Художники постарались: фигуры выглядели монументально, почти сказочно, как богатыри из былин, вышедшие из чащи, чтобы покарать захватчиков. Плакат гласил: «Гридень придет — порядок наведет!».

Для немецких солдат эта пропаганда стала настоящим проклятием. Политуправление напечатало множество листовок на немецком, в котором все немецкие солдаты предупреждались, что за преступления против мирного населения они будут иметь дело с «Бригадами специального назначения войск НКВД». Кстати те две бригады, что уже выбросили, тоже не сидели без дела. Они, повторяя мои действия, также рассаживали пойманных живьём карателей на колья. Уже весь немецкий тыл был в курсе, а среди немецких солдат ходили слухи одни страшней других. Мы перехватывали их листовки, в которых было видно явное беспокойство: они пытались высмеять «Гридня», объявить его выдумкой советских политруков, но страх в их глазах при встрече с нашими бойцами говорил об обратном. Немцы начинали бояться теней. Любой шорох в лесу теперь ассоциировался у них с приходом «леших» с плакатов.

Кинохроника работала без выходных. Она превратила нас в миф, а миф — это то, что невозможно убить пулей. Пока в Берлине множили отчеты об успехах, на нашей стороне множили легенды. И с каждым новым показом хроники враг становился всё слабее, ведь воевать с реальностью — это одно, а пытаться победить миф, который смотрит на тебя с каждого плаката, — задача для них невыполнимая.

Гиммлер сидел в своем кабинете в Берлине, и в этот раз тишина вокруг него не казалась «государственной» — она была мертвой и душной. Перед ним на дубовом столе лежал отчет, который обжигал пальцы сильнее, чем любое донесение о прорыве фронта.

Это был документ из полевого управления, составленный с немецкой педантичностью, но от сухих цифр веяло таким ужасом, что рейхсфюрер СС почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«…в ходе подготовки к операции „Возмездие“ в секторе Житомира зафиксированы случаи открытого неповиновения. В 4-м и 7-м полках 8-й охранной дивизии личный состав отказался выдвигаться в указанные квадраты для проведения зачистки. Солдаты аргументируют это „нецелесообразностью риска для жизни“ и ссылаются на участившиеся случаи бесследного исчезновения передовых отрядов. Сержантский состав, обычно дисциплинированный, в диалогах с офицерами прямо заявляет, что „не намерен становиться мишенью для Гридня из-за идеологических установок руководства“. Попытки принуждения вызвали ропот, граничащий с мятежом…»

Гиммлер медленно опустил листок. Мир, который он так старательно выстраивал — мир абсолютного порядка, где вермахт был лишь инструментом в руках СС — рушился.

Он не боялся «бандитов». Он боялся вируса.

Тот факт, что солдаты начали задавать вопросы — почему их посылают на убой, почему «Гридень» превратился в некое мифическое наказание, которого они боятся больше, чем трибунала — означал, что его власть над умами начала испаряться.

— Они боятся не пуль, — прошептал он в пустоту кабинета. — Они боятся того, что мы уже не контролируем правила этой игры. Для них в итоге лучше получить пулю от своих, чем сесть на кол или что бы с них живьём содрали кожу, которую потом отправят в посылке к ним домой.

Рейхсфюрер СС встал и подошел к окну. Внизу, в сумерках берлинской улицы, люди спешили по своим делам, не подозревая, что где-то на востоке их «великая армия» начинает превращаться в сборище испуганных людей, которые предпочли бы взбунтоваться против своих же генералов, чем выйти на тропу войны против лесных «призраков», которые начинают уже внушать прямо таки мистический ужас в доблестный Вермахт.

Он понимал: если этот отчет попадет к фюреру, он потребует голов всех командиров полков. Но если он не примет меры прямо сейчас, «Гридень» не просто уничтожит гарнизоны — он уничтожит дисциплину всей немецкой армии на этом участке. Гиммлер нажал на кнопку вызова секретаря. Его голос был тверд, как сталь, хотя внутри клокотала ярость:

— Подготовьте приказ о немедленной передислокации 8-й дивизии на передовую. И отправьте туда группу полевых жандармов с особыми полномочиями. Если они не хотят воевать с призраками, пусть воюют с танками Красной Армии. А всех зачинщиков… — он помедлил, — … всех зачинщиков расстрелять перед строем. Тишина в войсках должна быть восстановлена любой ценой.

Он снова посмотрел на отчет. «Не хотят воевать». Это был первый признак того, что армия начала осознавать: за убийство мирных жителей в этих лесах приходится платить кровью тех, кто нажимает на курок. И эту мысль Гиммлер собирался выжечь огнем, даже если для этого придется очистить от личного состава целые полки.

Гридень победил не в бою. Он победил в душах солдат, и это была самая страшная победа из всех возможных.

Берлин. Штаб-квартира РСХА.

В своём кабинете группенфюрер СС Мюллер, чье лицо за последние дни стало напоминать маску из пергамента, с силой бросил телефонную трубку на рычаг. Донесения из Житомирщины шли одно за другим, и каждое следующее было страшнее предыдущего. Элитные «Ягдкоманды», посланные им разобраться с «Гриднем» исчезали, будто их проглатывала сама земля. Они либо бесследно исчезали в русских лесах, либо также таинственно исчезали из мест своей дислокации. Паранойя, разъедавшая его изнутри, достигла критической точки. Он был убежден: причина провалов не в мистических «призраках», а в предательстве местных гарнизонов и тайном содействии населения.

Он набрал номер полевого штаба в Бердичеве. Голос его звучал глухо, но в нем слышалась сталь, которая не терпит возражений: — Приказ ясен? Вы не справляетесь. В качестве назидания — показательная акция. Собрать жителей из списка подозреваемых. Тридцать человек. Расстрел. Это должно быть публично, чтобы каждый в радиусе пятидесяти километров понял, что бывает за поддержку бандитов. Выполнять немедленно.

Директива ушла по закрытым каналам связи СС напрямую командирам карательных гарнизонов в селах. Каратели, получив «зеленый свет» на жестокость, не стали мешкать. В селе, где базировался карательный отряд, они согнали жителей на площадь и привели приговор в исполнение. Офицер СС, руководивший расстрелом, отправил в Берлин отчет о выполнении директивы лично Мюллеру.

Когда до меня дошли известия о случившемся, в лесу стало подозрительно тихо. Мои бойцы молчали, глядя на меня. В их глазах читался немой вопрос, на который был только один ответ.

— Работаем, — сказал я.

Мы не стали ждать. Мы знали, в каком именно селе окопались эти твари. На рассвете мы накрыли их гарнизон. Это была не просто санитарная чистка, досталось и армейцам бывшим в селе, но тех мы просто прибили, без всяких зверств. Никто из карателей не ушел, кроме их командира, оберштурмфюрера, которого мы выдернули из-под обломков блиндажа. Допрос был коротким. Он выложил всё: приказ, полученный напрямую из Берлина по каналам связи СС, и имя Мюллера. После получения сведений мы привели приговор в исполнение прямо там же, на месте преступления. Когда в село прибыла усиленная бронетехникой рота, то им предстала чудовищная картина. Если армейцев просто убили, то с карателями обошлись куда как страшней. Со всех была снята кожа, а их командир, кастрированный, сидел на колу и был ещё жив. Посыл немцам был более чем ясен и жителей в селе разумеется уже не было. А спустя пару недель в Рейхе семьи карателей получили очередные посылки с приветом от Гридня.

Я сел за стол и набросал письмо — аккуратным, твердым почерком.

«Генрих Мюллер. Твой приказ исполнен твоими палачами, но их больше нет. Ты думал, что из Берлина ты можешь безнаказанно играть жизнями людей? Ты ошибся. Твой заочный приговор уже подписан. Ты больше не охотник, ты — цель. Жди, рано или поздно, но я приду за тобой, и тогда ты сильно пожалеешь, что родился на свет».

Письмо было передано через моих людей прямо в почтовый вагон и ушло Мюллеру в Берлин, как личное предупреждение из самого ада. А следом ушло донесение в Центр:

«Объект „Мюллер“ — инициатор массовых убийств. Исполнители ликвидированы. Объект засел в Берлине. Предлагаю провести операцию по его похищению с территории Рейха и доставке в Москву».

Москва. Лубянка.

Кабинет Павла Судоплатова был пропитан запахом крепкого табака. Он читал донесение Гридня, и по мере прочтения его лицо становилось все более непроницаемым.

— Смело, — тихо сказал он, откладывая листок. — Слишком смело, но… оправданно.

Через полчаса он докладывал Лаврентию Берии. Нарком слушал, не перебивая, лишь слегка барабанил пальцами по столу.

— Похищение Мюллера из Берлина, — наконец произнес Берия, подняв тяжелый взгляд. — Думаешь это возможно?

— Вполне, — ответил Судоплатов. — Мюллер после письма Гридня будет на взводе, он перестал доверять даже своим, он начнет делать ошибки. Мы можем перехватить его по дороге. Операция будет проведена максимально чисто, под «чужим флагом».

Берия прошелся по кабинету, остановившись у карты. — Если этот ублюдок окажется здесь, мы перевернем всю структуру их спецслужб. Действуйте. Но помните: Мюллер должен исчезнуть так, чтобы в Берлине неделю думали, что он просто провалился сквозь землю.

Судоплатов коротко кивнул. Машина начала работать. В Берлине зашевелились «спящие», а я, глядя на догорающий костер в лесу, знал — время «игр» прошло. Началась настоящая охота.

Письмо из «ада» легло на стол Мюллера аккурат к утреннему кофе. Он прочитал его, дважды перечитал, а затем, едва заметно усмехнувшись, бросил листок в корзину для бумаг.

— Ожидаемо, — произнес он в пустоту кабинета.

Для него это было лишь еще одним подтверждением того, что «Гридень» — это не миф, а вполне конкретный полевой командир, у которого сейчас, судя по всему, начались агония и нервный срыв. Письмо было для Мюллера доказательством того, что он загнал зверя в угол. «Он пугает меня, потому что сам смертельно напуган», — подумал Мюллер. Правда его людей этот Гридень уничтожил, надо кстати отдать приказ на почту перехватить посылки, которые придут к уничтоженным им его людям. Раз их нашли без кожи, значит точно отправят к ним домой в посылках. Тут хотя бы известно, к кому эти посылки придут.

Берлин казался ему неприступной крепостью. Между ним и этим фанатиком — тысячи километров оккупированных территорий, фронты, эшелоны охраны и службы безопасности, о которых Мюллер знал всё. В его системе координат «Гридень» был заперт в своем лесу, как в клетке. Мюллер чувствовал себя в безопасности, окруженный толстыми стенами РСХА и бетонными бункерами.

Он даже не удосужился усилить личную охрану. Зачем? Чтобы показать, что он боится призрака из украинских лесов? Что его можно напугать простым письмом с угрозами. Нет, это было бы признанием слабости. Он лишь отдал распоряжение своим людям в Житомире: «Ускорить поиски. Взять живым».

Мюллер не знал одного: в Москве, в кабинете Судоплатова, уже не было карт с «зонами ответственности». Там были маршруты передвижения Мюллера, списки его шоферов и график заездов в поместье. Для Судоплатова расстояние в две тысячи километров не было препятствием — это была лишь оперативная задача по перемещению группы захвата. В случае успеха, эта операция сделает его самым известным. Он точно обойдёт Старинова, да и Гридень стал его немного напрягать. Да, они работали в разных направлениях, но всё же для себя он немного завидовал Гридню. Нагнать такого ужаса на противника, это как надо было постараться, да и он сам наверное ни кода до такого не додумался.

К середине ноября наступила зима. Холод и снег сковал дороги Украины, превратив их в малопроходимые. Боевая активность в лесах под Житомиром закономерно пошла на спад: немцы зарылись в свои гарнизоны, а мы, используя зимнее затишье, ушли в глубокую конспирацию. Природа сама дала нам передышку, засыпая следы снегом.

Но в Берлине, где зима ощущалась лишь как неприятная сырость, «охота» только входила в свою самую острую фазу.

Павел Судоплатов прибыл в Рейх неделю назад. Он не был похож на того кабинетного стратега с Лубянки — сейчас это был «господин Штейнер», коммерсант из нейтральной Швейцарии, чьи деловые связи в министерстве снабжения позволяли ему свободно перемещаться по столице. Его глаза, привыкшие видеть суть вещей, теперь с хирургической точностью фиксировали каждую деталь берлинской жизни.

Две недели ушли на «ювелирную работу». Судоплатов не торопился. Он лично наблюдал, как Мюллер выезжает из штаб-квартиры, фиксировал интервалы движения охраны, запоминал лица водителей и привычки шефа гестапо. Он видел, как Мюллер, уверенный в своей безопасности, спокойно читал бумаги на заднем сиденье своего «Мерседеса».

— Он расслабился, — негромко сказал Судоплатов своему напарнику, сидя в машине, припаркованной на углу тихой улочки. — Письмо Гридня его не напугало, оно его разозлило. А злой человек всегда совершает ошибки.

Весь Берлин жил своей жизнью, не подозревая, что прямо в его центре человек, который сам годами «охотился» на врагов Рейха, стал мишенью для того, кто был в этом искусстве мастером. Судоплатов чувствовал этот город: запах угольной гари, приглушенный шум патрулей и ту самую, обманчивую уверенность немцев в том, что война где-то далеко, а Берлин — вечен.

На тринадцатый день наблюдения стало ясно: Мюллер планирует поездку в загородное имение. Это был тот самый шанс, который нельзя было упустить.

— Работаем завтра, — скомандовал Судоплатов. Его голос не дрогнул. — Никаких лишних движений. Четко по графику.

Он посмотрел на свои руки в кожаных перчатках. Через сутки эти руки должны были вырвать Мюллера из его мира и отправить в Москву, в те самые подвалы, о которых шеф гестапо столько слышал, но никогда не рассчитывал увидеть изнутри. Берлин засыпало редким, колючим снегом. Зима вступала в свои права, и в этой тишине приготовления к похищению казались почти нереальными, призрачными. Операция была готова. Осталось только нажать на спусковой крючок судьбы.

Загородное шоссе, ведущее к поместью Мюллера, было покрыто тонкой коркой льда. Снегопад, начавшийся под утро, превратил окрестные поля в безликое белое полотно. В этом безмолвии «Мерседес» шефа гестапо выглядел как единственное пятно жизни — черный, блестящий, целеустремленный.

Мюллер сидел на заднем сиденье, перелистывая отчеты. Он был спокоен, спереди и сзади по машине сопровождения. Так что он даже не смотрел в окно. Ловушка захлопнулась в трёх километрах от поворота к поместью.

Двигавшийся им навстречу грузовик внезапно перегородил дорогу и машины были вынуждены экстренно затормозить. В ту же секунду из снега поднялись шесть фигур в белых маскхалатах и немецкими МП-40 в руках.

— Огонь! — скомандовал Судоплатов.

Это была не перестрелка, а казнь. Профессионалы, бывшие с ним, подавили охрану точными очередями из MP-40. Мюллер, поняв, что происходит, дернулся к кобуре, но дверца его «Мерседеса» была уже открыта. Сильная рука в кожаной перчатке вцепилась ему в воротник и рывком вышвырнула на снег.

— Генрих Мюллер? — голос Судоплатова был сухим, как треск мороза.

Шеф гестапо не успел ответить. Укол в шею, холодная игла, мгновенная темнота, накрывшая его сознание. Его тело, обмякшее и беспомощное, забросили в фургон, замаскированный под курьерскую машину ведомства снабжения.

Дальнейшее было делом техники и выверенной логистики. В машины заскочили водители и вскоре на дороге ничего не осталось. Мюллер со своим сопровождением бесследно исчез.

Судоплатов не вез Мюллера «напрямую». Сначала был оборудованный подвал на окраине Берлина, где пленника привели в чувство, но тут же снова погрузили в медикаментозный сон. Его вывезли из города под видом «груза 200» — офицера СС, погибшего при исполнении обязанностей.

Две недели путь пролегал через сеть явочных квартир, через границы оккупированных территорий, где документы «высокого чина СС» открывали любые КПП. Судоплатов лично сопровождал груз, ни на минуту не снимая маскировку. Он видел, как меняется Европа: от заснеженного Берлина до суровых лесов Белоруссии.

На нейтральной полосе, в зоне, контролируемой партизанскими отрядами, фургон передали группе «леших». Гридень ждал их на краю промерзшего поля.

— Привезли? — спросил я, глядя на приземистый фургон. — С доставкой на дом, — ответил Судоплатов, впервые за долгое время позволив себе короткую, почти незаметную улыбку.

Мюллера перегрузили в сани, укрыли тулупами. Дальше был лесной коридор, скрытый от глаз врага, и короткий перелет на «Дугласе», который выскочил из темноты ночного неба, приземлившись на импровизированную полосу.

Москва. Подвалы Лубянки.

Мюллер очнулся от резкого запаха нашатыря. Яркий свет лампы резал глаза, привыкшие к полумраку. Он попытался пошевелиться, но руки были скованы жесткими браслетами, вбитыми в бетонную стену.

Перед ним, за простым деревянным столом, сидел человек в безупречно отглаженном кителе. Его лицо было спокойным, почти будничным.

— Добро пожаловать, господин группенфюрер, — сказал Судоплатов, прикуривая папиросу. — Вы просили найти Гридня. Вы его нашли. А теперь — давайте поговорим о том, как рушится ваш Рейх.

Мюллер тяжело дышал, осознавая чудовищную реальность: стены были не немецкими, воздух был не берлинским. Он проиграл всё. Его вырвали из центра управления миром и бросили в сердце того самого «зверя», которого он пытался уничтожить.

Где-то наверху, в тихих кабинетах Москвы, начинался новый этап. Но для Мюллера время остановилось. Теперь он был лишь свидетелем конца своей империи.